Они посмотрели друг на друга: каждая, казалось, боялась услышать, как рвется нечто еще более тонкое. Обеим хотелось оттянуть момент. А потом ужасно неуклюже заковыляли к неизбежному телесному шлепку. Они таяли вместе, цепляясь за то, что еще в состоянии были удержать и разделить, и пока стерильная кухня содрогалась от их беспомощных рыданий, кожица от яблока бурела, свиваясь кольцами вокруг их щиколоток.
Едва поженившись, Хамфри и Дорис Баннистер осели на окраине парка. Район был скорее уютный, чем престижный: просторные и фешенебельные дома в стиле «сиднейский тюдор», поздневикторианском или неовизантийском стиле, колониальном а-ля Бетти Дэвис предполагали богатство, которое никогда не выставлялось напоказ. Обитатели их, казалось, одной улыбкой в глазах негласно договорились никогда не упоминать о деньгах, а странноватые «ягуар» и «даймлер» безмолвно просили прощения.
Хамфри это весьма и весьма устраивало – солидно и всего десять минут езды от ГПО[6]. Дорис, которая, возможно, хотела произвести хорошее впечатление, сдерживала свой энтузиазм. Она поздно вышла замуж. У нее было время наверстать упущенное. Но она посвятила себя солидности и тишине, и парковому воздуху. Когда она устраивала прием с бриджем для кого-нибудь из своих более светских друзей, она позволяла им превратить свой район в скромную шутку для вечеринки – не более. Никто не мог бы упрекнуть ее в нелояльности.
И когда родилась Фелисити – их единственное дитя, окрестный парк стал истинным благословением: как чудесно толкать колясочку по косматому травяному ковру вокруг заросшего илом озера (трудно рассчитывать, что кто-то станет ухаживать за парками, когда идет война и все мужчины далеко от дома), сидеть на лысоватых склонах под араукариями и глядеть в самую глубину дочкиных глаз, захватывать друг дружку врасплох, нежно пощекотав ресничками щеку. Дышать в унисон, деля смех и удовольствия, как будто они по-прежнему одно целое – в этом навевающем дрему парке казалось, что иначе и быть не может.
Каждую неделю Дорис фотографировала дитя, чтобы отослать карточку Хамфри, а тот в ответ изливал в письмах чопорную ностальгию по дому, убеждавшую ее, тем не менее, что он вполне счастлив на своей адъютантской должности.
Хамфри был мужчиной до мозга костей: он предпочел бы иметь сына, хотя вряд ли знал бы, что с ним делать. А девочка кажется такой хрупкой, когда держишь ее в своих огромных руках.
– Как-то она странно кряхтит, тебе не кажется? – спрашивал он жену, или: – Мне кажется, ей не нравится, как я ее держу. У меня слишком неловкие руки. Возьми ее к себе, пожалуйста. – Он отстранял дочку от себя подальше и отдавал с явным с облегчением.
В начале Хамфри называл Фелисити «Она». Это было абсурдно, Дорис задевало такое странное отношение отца к собственному дитяти, но все же была в этом и отрадная сторона: Дорис лишний раз убеждалась в том, что Фелисити всегда будет ЕЁ дочерью. Так что она могла себе позволить некоторую щедрость, вознаграждая бедного старину Хамфри.
Когда он вернулся навсегда, девочка уже начала ходить, Дорис частенько говорила ей:
– Беги к папочке, деточка. Ты забыла о поцелуйчиках, который приберегла для него. Он ждет, Чичи. Знаешь, как папочка тебя любит!
Однажды или дважды она уговорила его искупать Фелисити. Смотреть на это было забавно, но и только: Хамфри не преуспел ни разу, он трудился на пределе отчаяния, капая воду из губки на цветочки детского тельца, припудривая самодовольные складочки и морщинки.
Мать получала дочурку назад, награждала парой шутливых шлепков и быстро облачала ее в пижамку, в очередной раз демонстрируя свои поразительные навыки и ловкость.
Конечно, она никогда не собиралась целиком завладеть любовью Фелисити. Ребенок любил и отца. Девочка устраивала засаду, пока он закрывал гараж, и выскакивала на него из шалфейных зарослей. Она обхватывала его ноги и даже пыталась вскарабкаться по ним выше, как будто она была кошкой, а он – деревом. Однажды, когда он отдыхал после трудового дня, утопая в своем огромном кресле, она бросилась к нему на грудь и лежала, свернувшись калачиком и закрыв глаза, в ожидании, что будет дальше.
– О, дорогая, – воспротивилась мать, – папочка слишком сильно устал, чтобы выдержать такую тяжелую девочку на груди.
Но пусть папа не играл с ней, зато хотя бы не сопротивлялся.
Потом Фелисити вспрыгнула и ненароком укусила мочку отцовского уха. До крови укусила. И сама же надулась. Кровь ее испугала.
Мамочка вознегодовала. А папа рассмеялся:
– И кто же это у нас тут? Маленький тигр?
Ухо все кровило и кровило, и пришлось принести карандаш с перекисью.
Тем вечером, когда он целовал ее перед сном, она пробормотала в ответ:
– Я тигррица!
– Кто-кто? – засмеялся он.
То ли он забыл, то ли не понял. Она не стала объяснять и постаралась не смотреть на «папочкины отличные зубки», как величала их мама.
