– Думаю да, если она существует, – рассмеялась Фелисити одними бесцветными губами, прохладно, если не сказать – холодно.
Миссис Берстолл обиделась бы, не будь она слегка напугана – Чичи Баннистер, всегда такая прямая и приятная в общении, вдруг заговорила мудрено. Даже если принять во внимание, что девушка переменилась после случившегося с нею, все равно миссис Берстолл испытала облегчение, когда юная особа в высоких ботинках и черном костюме зашагала прочь, снова оставив ее наедине с георгинами. Миссис Берстолл поплотнее запахнула домашний халат. В любом случае она заметила, что Фелисити больше не носит кольцо.
Молодой человек не показывался с тех пор, как произошли упомянутые неприятности. Только однажды мистер Джеррольд видел его. Мистер Джеррольд, ныне пенсионер, вывел собачку на дневную прогулку и приметил какую-то английскую машину, стоящую у парка на другой стороне улицы. Машина была необычная, мистеру Джеррольду захотелось ее рассмотреть, и тут он узнал человека на водительском сиденье – это был молодой человек Фелисити Баннистер, и сама она сидела рядом с ним в машине. Старик попал бы в весьма неловкое положение, если бы лица всех троих не были обращены в одну и ту же сторону. По крайней мере он мог пройти мимо, глядя вполглаза, зато навострив уши и не дав песику поднять ножку на один из сверкающих колпаков.
Собственно, мистер Джеррольд мало что услышал, потому что парочка сидела, склонив головы, казалось, они безмолвно рассматривали приборную доску, как если бы некий хрупкий рычажок на ней забарахлил. Или просто разговор подошел к концу.
Джон Гэлбрейт позвонил Фелисити сразу же, как только получил ее письмо, и сообщил, что приедет тогда-то в таком-то часу. Его голос из Канберры звучал приглушенно, но был теплым и добрым, как никогда прежде. И во время всего телефонного разговора Джон ни словом не обмолвился о содержании ее письма.
Миссис Баннистер сказала:
– Я знаю, что Джон все поймет.
Глядя матери в лицо, слыша ее голос, Фелисити была исполнена решимости избежать ловушек, в которые могло завести ее это «понимание» и пресечь малейшую попытку матери обхаживать своего возлюбленного. Миссис Баннистер накрасила губы и для одиннадцати часов утра как-то слишком обильно надушилась.
Так что, едва заслышав рокот мотора, Фелисити почти бегом бросилась по наклонной дорожке через палисадник, преодолела два лестничных пролета с неким подобием изящества и контраста ради с неуклюжим топотом приземлилась среди гибискусов у подножия лестницы. Платье на ней было самое простое, проще не бывает – старое белое теннисное платье из хлопка, которое мама не одобрила.
Она почувствовала истошную дрожь удовольствия, когда рядом остановился серый «Астон Мартин».
Джон так нежно обнял Фелисити, что, пожалуй, снова покорил бы сердце миссис Баннистер, если бы она только видела это. И она, несомненно, все видела.
– Вот теперь, любимая, – сказал он, – мы можем поговорить о том, о чем не пишем в сиюминутном запале.
Как нежно и как разумно это было сказано.
– Да, по крайней мере, мы можем поговорить, – согласилась она.
С этим-то она согласилась, но Фелисити также понимала, что никакой разум не защитит ее от формы его спины, от текстуры ткани поверх нее, не говоря уже о кожаной обивке сиденья «Астон Мартина».
– Для того я сюда и пришла, – добавила она, задыхаясь, – чтобы мы все обсудили – разумно – без помех.
Они проехали немного вдоль парка. За перилами конная полиция проводила утренние мероприятия, словно в поддержку разумной картины мира. В обычных обстоятельствах пейзаж был бы слишком знакомым, чтобы его замечать. Теперь он поражал воображение – обгорелый и косматый, с обрывками газетных листов, попавших в колючие еловые лапы.
Полиция плела свои аккуратные узоры, разворачиваясь и перестраиваясь в соответствии с командами, отдаваемыми голосом командира, а в это время другой голос накладывался в противосложении: это был голос дрессировщика, который среди куч грязного песка учил послушанию молодого палевого лабрадора. Внезапно тренер выругался, собака взвизгнула раз или два, а потом рванула по широкой истерической траектории, и тренер бросился следом, принялся притворно-ласково подзывать надрывно орущего пса, а тем временем полисмены на лошадках-качалках все кружились, в упоении от собственной мужественности.
Было бы, пожалуй, гораздо тревожнее, если бы вскоре не воцарилась обычная утренняя тишина. Пока сама тишина не стала тревожной, звенящей тишиной, которая способна прозвенеть глубоко личным решением.
Когда они оба более-менее успокоились, Джон Гэлбрейт сказал:
– Я нашел покупателя для машины – шеф-повара бразильского посольства.
– Он много тебе за нее заплатит?
– Не очень много. Но мне повезло, что меня так легко отпустили. Да и отъездился я уже в «Астон Мартине».
– Да. Уже отъездился.
