Все обыденные, робкие добродетели сидели по домам, хотя льдисто-голубые фонари продолжали светить, чтобы, согласно административным правилам, оградить блуждающих по улицам от бед, которых те искали на свою голову.
Когда она шла по улице, ее ледяная кожа усиливала ощущение неприкосновенности.
Те, кто вторгался в ее обособленное существование – старый убогий бродяга, шайка спотыкающихся масонов и даже встречный грубый мужлан, – опускали взгляд. Поначалу все это казалось ей шуткой, игрой. Карманное зеркальце все объяснило бы, но тщеславие не обеспечило ее этим предметом, в конце концов она приняла опущенные взгляды как неизбежность.
Один из ее ухажеров – Гари, или как там его? Барри? – наехал на нее: «Ты возомнила себе, Лисс, что можешь любого заставить потушить свет. Ну а мы, блин, не согласны его тушить и не собираемся».
Сперва она не осознавала, какой эффект производит на других, не только на тех неведомых ночных прохожих. Поэтому просто посмеялась над этим обвинением, и этот парень – Барри или Гари, ее дружок, невольно опустил глаза, не сумев совладать с собой на какое-то мгновение.
Все юноши и девушки в ее новой компании, которой она так рьяно стремилась подражать, по крайней мере сначала, имели похожие имена и взаимозаменяемые тела. Верхом блаженства для них было собраться компанией на полу, и пребывать в состоянии эйфории, которое казалось ей трогательным и завидным. Ей до смерти хотелось подстроиться, но в то же время она мечтала ослепить их неким откровением любви, в которую они верили, но не могли обрести. Пару раз доходило до того, что она разделяла с ними их полудетские, почти бесполые ритуалы. Пожалуй, она была единственной, кто не терял отчетливости – и фактически она была угрозой, так что некоторые из них, узрев контуры, которые не желают сливаться с их общим размытым пятном, начали третировать ее. Тут она ничего не могла поделать. Не могла уложить свою волю на их цветочное поле или успокоить их страх, что она может обрушиться на них потоком лавы, которая поглотит и превратит в камень их блаженство.
Она и сама поначалу не могла признать это пугающее, хотя все еще дремлющее, коническое жерло собственной воли.
Именно в ту ночь после дождя вулкан ожил, но уже не в первый, а во второй раз. И той же ночью она увидела или начала осознавать иную возможность. Пока она шла по склону холма, любой из помпезных домов, брошенных здесь за эти годы, мог бы открыться ей, если бы она только пожелала. Но она откладывала наслаждение своей силой, пока не смогла устоять перед домом, похожим на их собственный в своем уродливом великолепии и самоуверенной неприкосновенности.
Фонарь над крыльцом был зажжен, сообщая, что обитателей нет дома.
Маленький камень, брызги стекла, и вот уже ее рука без труда повернула защелку. Перебравшись через подоконник, она сразу почувствовала знакомый фланелевый запах – так пахли эти дома по ночам. Для начала она прошлась, не столько осторожничая, сколько пробуя силы, по гостиной: походя щелкнула бокал, чтобы услышать его звон, довольно милосердно пнула дурацкую скамеечку для ног. Здесь был портрет женщины в модном платье, которое нынче уже вышло из моды, лицо на портрете лучилось улыбкой успеха и богатства. Мебель загромождала изначально просторную комнату. Теперь, в качестве инициации, стоит поскрести ногтями обивку цвета плоти.
Следующая богатая комната пахла самцом и кожей. Она зажгла сигару – для компании. Она оседлала кожаный подлокотник, чтобы осмотреть гравюры с лошадьми, календари, ножи для бумаги, справочники, бутылки и прочие приспособления мужского авторитета. Затем сплюнула на ковер жеваный табак, от которого ее затошнило. А если бы вырвало? Хорошо бы!
Комнаты наверху казались еще более беззащитными, поскольку были более приватными. Ну и более уродливыми, конечно, из-за фантазий о юности и сексе, висевших в шкафах и цеплявшихся за муслиновые юбки туалетного столика. В пустоте двуспальной кровати кукольные мальчик и девочка сплелись, неубедительно изображая любовников.
По всему дому слышны были только звуки мебели, часов и тишины.
