Какаду полностью

Когда он взял ее руку и крепко сжал в своей большой, надежной ладони, она подумала о том, как уютно, как счастливо могли бы они жить вместе, подобно тем парам, которых обычно меньшинство на званых обедах, чья взаимная любовь, казалось, защищала их не только от соблазнов плоти, но и от острой потребности в любви.

– «Астон Мартин», конечно, дорогое удовольствие, – сказала она буднично, – но ведь ты хотел именно такую машину. Интересно, чем ты заменишь его в Риме.

– Это будет наполовину твое решение. – Он улыбнулся, и ей подумалось почему-то, что он всю дорогу из Канберры репетировал эту улыбку, сидя за рулем. (Не подергиваются ли уголки его губ?) – Потому что ты ведь не веришь, правда? Разве хоть что-нибудь – что бы ни случилось – может изменить наши с тобой отношения? Фелисити, любимая!

И все же он изменился – теперь он смотрел на нее с интересом, которого до сих пор старался не показывать. Он пытался в мельчайших подробностях представить воочию то, что другой мужчина с ней сделал. Рука, сжимавшая ладонь Фелисити, вспотела. А прежде довольно бледные, мясистые, но приятные и не слишком чувственные губы внезапно расползлись. Рот Джона Гэлбрейта был воспитан тактичной беседой, иностранными языками и стратегическими улыбками, хотя он с удовольствием целовал ее, исполняя свой долг.

– То есть ты же не считаешь, что я буду меньше любить тебя? – Теперь он исполнял свой долг на словах.

– Нет, – ответила она. – Не считаю. – Она не верила, что Джон настолько страстен, чтобы когда-нибудь изменить ей.

– Значит, как я понимаю, ты согласна со мной, что то письмо твое было безрассудным. Но ты почувствовала потребность написать его.

– О, я должна была его написать.

– Это если бы я был подонком, способным нарушить договор.

– О, Джон, я знаю, ты сдержал бы слово. Но я вдруг осознала, что, возможно, не способна сдержать свое. Потому и написала тебе: оказалось, во мне нет той любви к тебе, какую ты хочешь и ждешь от меня.

– Но ты ведь любишь меня?

– Да. Люблю. Вот только это не то, чего ожидаю от любви я.

Он отдернул руку. Наверное, движение не показалось бы таким поспешным, если бы до этого он не сжимал ладонь Фелисити в своей.

– Неужели похоть того, другого, все настолько прояснила?

– Нет. Похоть его уж точно ни при чем. Как и все, что произошло между нами, – кроме самого факта, что это случилось. И я не принимала в этом участия.

– Но уж в браке-то двое должны принимать участие?

– Иногда – да, а порой – нет. Как в изнасиловании.

– Не вижу тут аналогии.

Ей следовало быть настойчивее.

– Поэтому мне пришлось разорвать помолвку. Да и как это, кстати, возможно – «заручиться» любовью? – Она засмеялась, потому что подумала об этом только что. – И как это можно «разорвать»? Что-то большое надо «разрушить» – никак не меньше!

Наверное, она подалась к нему, потому что он отстранился – едва заметно. Его лицо как будто застыло, одервенело, он, наверное, затаил дыхание.

А она тем временем продолжала смеяться:

– «Разорвать» – до чего ничтожный глаголишка!

Его кадык судорожно дернулся – вверх-вниз – дважды, словно скоростной лифт. Потом он спросил:

– Должны ли мы что-нибудь сделать? Я имею в виду, что-то официальное? Как-то объявить об этом?

Пожалуй, впервые в жизни кто-то спрашивал у нее, что делать.

– Не думаю, – сказала она. – Матери я скажу сама. А ты просто забудь, пусть все исчезнет само собой.

Он смотрел на нее влажными глазами благодарной собаки.

– Что ж… Если ты испытываешь именно такие чувства, Фелисити. Я буду только рад сделать все, что ты хочешь.

Осталось только одно – снять кольцо и положить его в бардачок его машины, что она и сделала без всякой нарочитости, а ему хватило чувства такта не заметить это.

Какое-то время они сидели рядом. Беседовали о Риме, и она умело поддерживала разговор, потому что много читала об этом городе. Она что-то говорила об итальянской сосне, когда вдруг вспомнила, что ей пора.

– Мне нужно идти, а то мама сделает неверные выводы.

– Может, это мы с тобой поступаем неверно?

– О нет, если так подсказывает тебе чувство!

Он на самом деле старался уговорить ее, соблазнить – взглядом, который прояснился после освобождения, поцелуем, во время которого его язык даже проник к ней в рот. Она почувствовала подступающий к горлу всхлип, и заставила себя сдержать его, подавить вместе с тоской по той мягкости и пушистости, которую он мог ей предложить.

– Спасибо тебе, дорогой. – Она ответила на поцелуй с такой силой, что их зубы столкнулись с уродливым стуком.

Она видела, что оставила плохое послевкусие и что оба были спасены.

Когда Фелисити вошла в дом, мать встречала ее в холле. На ней была пара резиновых перчаток, защищавших ее руки во время выполнения самых грязных подробностей домашнего мученичества.

– О, дорогая, что ты со мной делаешь! – немедленно возопила миссис Баннистер.

– Но это я была помолвлена.

– Я тебе только одно скажу, Фелисити: это какое-то чудовищное извращение – твой поступок. – Почему, почему, скажи на милость, ты решила нас уничтожить?

Глядя матери в лицо, было невозможно сдержаться и не заорать в ответ: