– Почему – ПОЧЕМУ?!!! Если бы я знала ответы! Но я не знаю! Я же не твоя любимая заезженная пластинка!
Едва за дочерью захлопнулась дверь, мать содрала перчатки телесного цвета. Ей нужно поговорить, она должна сказать Мадж. Но палец ее соскользнул на полпути, набирая знакомый номер. Наверное, она слишком стара, слишком уродлива. Прозрачные, разорванные перчатки казались ей такими же отвратительными, как и собственная кожа.
Раньше она подбегала к телефону, словно там ее ждали объятия возлюбленного. Теперь она стала бояться звонков. Ее больше не возбуждали часы флирта с чужими горестями: то, что начиналось, как восхитительное чувственное роскошество, превратилось в инквизицию. Она даже начала признавать, что Хамфри был прав: Мадж Хоупкерк все делает только хуже. Безусловно, Мадж задавала очень неприятные вопросы.
А телефон трезвонил без умолку. И приходилось поднимать трубку, потому что это же неприлично, притворяться, что тебя нет, когда вот она ты: никто не сможет упрекнуть тебя в несоблюдении основополагающих правил хорошего тона.
– Нет, Мадж… Нет. Ты меня вовсе не отрываешь – так, пара мелких рутинных дел… Конечно, дорогая, я буду рада выслушать, если ты действительно чувствуешь, что должна сказать… С другим молодым человеком?… Н-ну, Мадж, если бы только с одним. Если бы Фелисити была с одним и тем же ужасным парнем, а не с несколькими, с которыми ты ее встретила, тогда нам стоило бы начать волноваться. А так, я не собираюсь терзаться… Я знаю, у некоторых ее друзей сомнительная репутация. Это началось с тех пор, как она бросила прежнюю хорошую работу у Мойры Помфретт и устроилась на новое место, в этот бутик, или в комиссионный магазин. Впрочем, это едва ли меня касается… Я говорила тебе – у них это называется «складчина»… Уверена, что в название не вкладывался какой-то особый смысл. Это просто глупая, безвкусная шутка. В наши дни у многих проблемы со вкусом… Но Фелисити – чистая, здоровая девушка. Если внешне она и переменилась – одежда стала немного «другой», – так это из-за компании, с которой она общается. И потому что… да… она изменилась – с тех… Тебе нет нужды напоминать мне, Мадж. Хамфри предложил, мол, а что, если попросить доктора Херборна свести Фелисити с хорошим психоаналитиком. А она ответила, что сама себе психоаналитик – не хуже любого другого. Почему бы и нет? Она образованная девушка. И я всегда говорю: никто не знает человека лучше его самого. Это совершенно бесспорно… Согласна, существуют и те, кто не понимает самого себя. Всегда будут существовать простаки. Это другой вопрос… Счастлива ли она? Нет, ну правда, Мадж! Как я могу о таком спрашивать? Я хорошо усвоила урок… Мне нужно идти, дорогая. Что-то выкипело и уже пригорает. Чувствую по запаху…
Стряхнув с себя назойливого дознавателя, Дорис Баннистер направилась прямиком в столовую и плеснула себе немножко коньяку из запасов Хамфри. Не в тот бокал, ну и ладно, и пусть от нее пахнет спиртным, если кого-то принесет на порог нелегкая…
Это была влажная ночь. Дождь уже кончился, но капли свисали и осыпались с черных, листьев из лаковой кожи. Откроешь окно – и холодный, почти жидкий воздух окатывал тебя, заставляя пить его взахлеб. Создавалось ощущение, что ты стоишь на одном конце фланелевого туннеля, а на другом его конце храпит папа, и мама, убежденная, что она бодрствует, на самом деле уснула на своей половине двухспальной кровати. А в темноте между ними висело тиканье часов, которое утром должно было вернуть их к жизни.
Пару раз мама что-то произносила, но звук был серый, фланелевый. Однажды прозвучало слово: «Фффью-лиссс?», а потом нависший сон поглотил его, заглушив.
Мама ни за что не догадалась бы, что другие называют тебя «Лисс», если бы не подхватила это словечко где-то в ухабистом туннеле, сквозь который ее тащило во сне. И если так, то сон уменьшил или, по крайней мере, притупил ее неодобрение.
Склонность к неодобрению – это, пожалуй, главное, что ты унаследовала от родителей. С этим ничего нельзя поделать, разве что успокоить совесть неодобрением к себе.
Она отбросила щетку, которой приглаживала мокрые волосы: все равно ночь, сырость. Стук упавшей щетки был единственным реальным звуком во всем этом спящем фланелевом доме. Щетка была из крепкой слоновой кости – из набора, подаренного папой на двадцать первый день рождения, с золотой монограммой «Ф.Б.», напоминающей, кем ты была, когда имя – наименьшая часть тебя.
Уложив волосы, она сошла вниз. То и дело, и на лестничной площадке, и внизу она натыкалась на мебель, хотя знала географию дома наизусть. Она могла бы пораниться, если бы углы не были обиты войлоком и если бы ее плоть не презирала боль.
На улице ее движения обрели некую целенаправленность, память и инстинкты уже не настолько затуманивали ее сознание. Тело ее стало мускулистым под панцирем скользкой кожи, лицо содрогалось в спазмах от прикосновений мокрых листьев в потоках воздуха, когда, наклонив голову, она прокладывала себе путь по безлюдным улицам.
