Так что она устроила в нем веселуху. Улеглась на кудрявый коврик из овчины и принялась кататься по нему, пока не закашлялась в клубах пыли. Согнула пополам отделанную пухом тапочку и выстрелила ею в алебастровый абажур, а тот отозвался, словно потревоженный гонг. Растерзав тряпичных кукол, она вспрыгнула на громадную кровать и стала топтать ее, по щиколотки увязая в ее обширных белокурых телесах, атласная кожа ее лопалась и сдиралась без труда. Она отвернулась от фотографии, которую собиралась разъяснить, но позднее и более тщательно. Ящики и шкафчики воссоединились с овчинным ковриком, раскрывая ей секреты крупной женщины на портрете внизу: секреты сии были малоинтересны в своей банальной роскоши, а порой – неряшливости и неуемности плотских желаний, поэтому она равнодушно позволила им валяться на полу. Они шлепались или взрывались с металлическим треском, раскатываясь по углам. У книги художественных фотографий, должно быть, сломался хребет – вид у нее был такой изломанный, беззащитный, поверженный. Она впечатала каблук в «любовную позицию № 27».
Она совершила блиц-тур по нескольким комнатам поменьше, заполненным игрушками, трофеями и мечтами недорослей или маленьких мужчин: вымпелами, посеребренными кубками, рядами футболистов, демонстрирующих мускулы, плакатами с красочными и весьма сисястыми девицами.
Ворвавшись в ванную, она швырнула чугунного атлета в зеркало – результат был сокрушителен: теперь казалось, будто ее собственная голова застряла в центре хрустальной паутины. Будь у нее время, она разделась бы догола, растянулась бы в этой вожделеющей ванне и испытала бы все виды виновато-сладострастных объятий. Но времени не было.
Она вспомнила о фотографии в рамке из искусственной кожи во флорентийском стиле, стоявшей на туалетном столике в хозяйской спальне: лицо мужчины, хозяина, властелина женщины, для которой его черты стали слишком привычными, чтобы иметь какое-то значение.
Слегка задыхаясь в своем кожаном костюме, она побежала обратно по лестнице. Ей не терпелось съесть, сожрать что-нибудь мясное, зажевать оскомину приторной, рахат-лукумовой сладости.
Она схватила фотографию с вычурного туалетного столика и поднесла ее близко-близко к лицу, как будто впитывая тревожными ноздрями терпкие, мужские запахи всех подобных лиц: лосьона после бритья, бриллиантина, алкоголя, табака, которыми они время от времени маскируют истинный запах своей шкуры.
«Господи, я похожа на голодного идиота!» Она глянула на себя в зеркало, оторвавшись от еды – поскольку это и в самом деле стало для нее пищей: деликатесом из отборной говядины.
Но этот неосознанный мужчина продолжал улыбаться ей с фотографии, вечной улыбкой, запечатленной поверх надписи на языке безотказного рыцарства:
«Да ты и впрямь настоящий Харви», – проворчала она. А тот продолжал улыбаться всем Дарлам на свете.
В конце концов ей пришлось разбить стекло, защищавшее тщательно выбритые улыбки всех слабых, пухлых, успешных мужчин на свете. Улыбку она разорвала, как картонку. Все мужчины слабаки.
Теперь Дарла. Разбросать ее наиболее интимные принадлежности – щетки, флакончики духов, приоткрытую пудреницу – было проще простого. Сорвав вычурную оборку с туалетного столика-подделки, она обнажила его кривые ножки.
Звук собственного дыхания может возбуждать похоть.
Так что она с грохотом ринулась вниз по гулкой лестнице и непременно расшиблась бы, если бы не вцепилась в костяную рукоятку ножа, притороченного к поясу (
Оказавшись внизу, она зашагала – твердо и трезво – туда, где предположительно находилась кухня, чтобы удовлетворить очередную свою надобность. Потом вернулась. И принялась вымазывать портрет Дарлы: сперва мучнистое лицо с двумя пятнами победного румянца, затем цветастый шифоновый торс, потом снова лицо – малиновым джемом, на счастье. Дарла была раскрашена от души.
Затем пришла очередь телесных кресел. И столешницы Харви из тисненой кожи. Правда, тут малиновый цвет несколько потерялся на малиновом фоне. Она с гораздо большим удовольствием – честное слово – вымазала бы стол Харви дерьмом. Вот только дерьма под рукой не оказалось.
Зато под рукой был нож. Столешница сопротивлялась – Фелис чуть не сломала свое залитое малиновой кровью запястье. Кресла поддались куда легче: словно плоть больших, мягко улыбавшихся, но перепуганных в конце концов мужчин. Кожа Дарлы, обтянутая персиковым атласом, вряд ли стоила трудов, но кожаная претенциозность мужчин – дело совсем другое.
Оседлав толстые кресельные бедра, без устали рубя, дергая свободной рукой поводья, разрывающие рот, державший удила, она в какой-то мере была оправдана, хотя ужасные спазмы вины наконец охватили все ее тело.
