С певцами было все иначе: она была сама нежность, когда издалека шла на их задумчивые голоса. Юные певуны сидели на влажных кочках среди чахлых сосен. В этот предрассветный час деревья на дальней окраине парка становились черными-пречерными. Казалось, времени для поющих не существует, хотя они, наверное, пропели ночь напролет и уже довольно вяло перебирали струны своих гитар, голоса по-прежнему звенели страстью, а слова на чужом языке выражали мысль наиболее ясно.
– Скажите мне, о чем вы поете? – спрашивала она с должной мягкостью и почтением. Вообще-то она знала, о чем, – инстинкт подсказывал, но надеялась подбодрить их.
В этом водянистом раннем свете на полинявших лицах парней застыло потрясенное выражение. Она с таким же успехом могла бы вскрыть вены на волосатом запястье первого гитариста – в результате ее грубого вторжения все его физическое существо выражало отчаяние, которое до этого изливалось в песне.
Чей-то голос ответил:
– Это песня о единственной любви.
Ответ показался ей довольно веским.
– Об одиночестве, – сделал свой взнос другой певец.
И этот тоже.
И тогда третий, долго жевавший слова во рту, наконец избавился от них:
– Это песня о человеке, который вскрывает ее – ну, ее тело – и сажает камни там, где нет сердца.
Она упала на колени на песок рядом с группой певцов.
– Это неправда! Никто не рождается без сердца. Это просто дурацкие слова глупой песни. До вас бы дошло, не будь вы шайкой молокососов, которые тащатся от ложного пафоса. Вы бы знали, что сердце есть в каждом теле – и оно только и ждет, чтобы его разорвал кто-нибудь – кто-то достаточно крупный, чтоб совершить кровавое дело. Поняли?
Она никогда не делала таких осмысленных заявлений. Постыдилась бы!
Но стыдно стало юным молокососам-грекам. Они встали и двинулись прочь. Их предводитель волочил за собой гитару, та подскакивала, гулким стуком по мокрым кочкам подчеркивая собственную пустоту.
Белый свет брал свое. Поскольку обвинять было больше некого, вся ее ярость ополчилась против этого сияния, которое восходило, исполненное великолепием совершенного самообладания. Стоя под останками луны, Фелисити грозила беспомощными деревянными руками и, запрокинув тыквенную свою голову, извергала:
– Гребаный боже, ненавижу тебя за то, что ты от меня скрываешь!
Выйдя из судорожного ступора, в котором она лежала, Фелисити, наверное, обвинила бы свою волю в том, что выжила, если бы могла уважать ее до такой степени. Кроме того, ей грозила нервная икота. Поэтому она заставила себя подняться с жесткой травы и продолжила действовать, повинуясь некой надобности. Прядки японского тумана все еще болтались над озером на фоне света, который превратился в покалывание прозрачной, почти слышимой золотой фольги. И сквозь этот эйфорический мир она ковыляла, обремененная грузом камней.
Чьи-то дома, надвигающиеся по ту сторону парковой ограды, напомнили ей, что ее отец, совершенно далекий от клоунады, станет похож на клоуна, вымазав рот зубной пастой, а заспанная щека матери будет слегка помятой. Строй чужих домов был так безупречен, что усиливал чувство вины в каждой восприимчивой душе.
Она кралась по тротуару, зная, что незнакомцы уже нацелили в нее стрелы своих обвинений из недр зашторенных комнат. Часть из этих когда-то величавых домов превратились из «резиденций» в «жилплощадь», с дощатой обшивкой и балконами, облепленными растрескавшимся асбестом. Некоторые особняки были явно запущены и заброшены. В одном из них, например, она заметила, что ставни повисли на одной петле, завитушки деревянной резьбы то ли сгнили, то ли были оторваны на растопку, осколки стекол блестели на черепице и плитках дорожки, словно навечно застывшие льдинки.
Тщеславие шевельнулось в ней, напомнив ее собственную превосходную технологию разрушения, пока она шла по дорожке к брошенному дому, ломая преграждающие путь ветви жимолости и калины, обходя трупик скворца на некогда мозаичной веранде.
От запаха стылой плесени из окна, в которое она заглянула, у нее сперва перехватило дух. Затем ее стали настигать прочие запахи – тряпья, мешковины, и наконец – она поняла это, когда ее глаза одолели пятнистый мрак, – дух дряхлой человеческой плоти.
Наверное, благоразумнее было бы не вглядываться глубже, но она должна была вглядеться.
– Что вы здесь делаете? – спросила она, с трудом поборов отвращение.
– Существую. Ну, или тут мое, как говорится, место жительства.
Она так ужаснулась, что вошла в дом и, продравшись сквозь его пустоту, отыскала путь к смеси запахов комнаты, где на испятнанном голом матрасе лежал старик.
– Вы что-то совсем раздеты, – сказала она, выискивая взглядом, чем бы прикрыть его наготу.
– Я перестал одеваться с некоторых пор. Так меньше хлопот. Если хочешь, к примеру, почесаться. Или писнуть. А если кто нагрянет, так постоит в дверях – и уйдет, оставит тебя в покое.
