– Они надежны, Чичи.
Она закусила губу, уловив случайный намек.
Не отрываясь от дела, он произнес:
– Прошлой ночью кто-то разграбил дом одного моего приятеля – Харви Мейкина. Хотя «разграбил» – не совсем верное слово. Они, похоже, ничего не взяли. В любом случае не важно, что ими двигало, но банда мародеров вломилась в дом и практически разорила его.
Он засмеялся – на удивление громко, чуть ли не одобрительно.
– Что ж, молодцы. Надеюсь, они получили свой заряд острых ощущений. Харви всегда был этаким гладеньким, самодовольным голодранцем, а его дом смахивал на мавзолей и просто напрашивался на изнасилование.
От нее не укрылось, как он осекся, осознав свою оплошность, пот выступил у него на затылке, пальцы побелели, укрепляя почву вокруг саженца.
– Это, между прочим, мнение «Сан». – Он отчаянно нуждался в таком же беспардонном соратнике.
У него не хватило смелости посмотреть на нее, и он так и не узнал, что она была потрясена. А ее потрясло – не бестактное слово с неудачным личным подтекстом, не упоминание события, в котором она была виновна, а то удовольствие, одобрение, которое он выразил безобразной – по его же собственным стандартам – выходке.
– Удивительно, что ты не признала старый добрый портулак, – сказал он, немного опомнившись.
– Я не подумала. – Она пнула отброшенный отцом саженец. – Ерундовые растения.
– И они порой преподносят сюрпризы.
В этот самый момент для нее лично неприятным сюрпризом стала неожиданная реплика отца. Глядя на тыльные стороны его увядающих рук, на морщинистый загривок, она могла принять физическое разложение, но не гниль, разъедавшую то, что должно было остаться невредимым. Признание отца окатило ее новой волной несчастья, словно она сама была виновата в том, что заразила невинных нравственной болезнью.
Как бы ни сокрушалась Фелисити о несовершенстве своего безупречно правильного отца, она с новыми силами продолжила избывать с помощью актов насилия пассивное «я», навязанное ей другими. Хотя и подозревала, что и такое поведение тоже могло быть принято при желании. Она никогда не находила удовлетворения и не могла утвердить своего превосходства в беззащитных домах, куда она вламывалась, неся разорение. Оставалась еще возможность, переросшая в конце концов в надежду, что ее поймают. Но ее так и не поймали. Снова и снова она тыкала носом в собственную глупость тех, кто был неспособен ее поймать – мужчин, разумеется.
Однажды ночью инстинкт, помогавший угадывать отсутствие обитателей в доме, подвел ее. Когда луч карманного фонарика выхватил из темноты спящего человека, у нее захватило дух – не от осознания своей оплошности, а от того, что она могла наконец-то найти. Или она собиралась развенчать очередную свою иллюзию в обнаженном теле этого юноши, чутко спящего среди завитков сбившейся до голеней простыни? Он был физически сильнее, но трогательная беззащитность спящего человека была для нее так явственна: приоткрытые, будто умоляющие губы, нежные веки, невинные мускулы, мужская грудь, переставшая быть агрессивной фальшивкой под хохолками растительности, тайные плоды, доступные вороватым рукам мародера. Не был ли этот так мало похожий на мужчину мужчина на самом деле восковым воплощением божества? Нерешительно скользящий свет фонаря выражал сомнения и тоску, касаясь золотой поверхности. Пока спящий не пробудился.
Слишком быстро заново налившись силой, тело оказалось мучительно мускулистым, губы жадно хватали неуловимый воздух, окаменевшие глаза незряче блестели.
– Что ты тут ищешь? – спросило божество довольно высоким, бесцельным голосом, прикрываясь дрожащими листами рук. – Чего ты хочешь? – повторило оно на еще более высокой ноте, а потом перешло к делу: – Если денег, то на столе есть пара купюр и кое-какое серебро.
– Нет. – Она опустила голову. – Деньги ни при чем.
Она погасила фонарик, выскочила в открытое окно и со всех ног кинулась бежать прочь от развалин видения.
С той ночи она начала упиваться реальностью во всех ее проявлениях, какими бы ужасными или оскорбительными они ни были. Она стала бродить по парку по ночам («… только не на ночь глядя, Фелисити… умоляю… одни пьяницы, головорезы и извращенцы… никто в здравом уме, даже тренированные спортсмены, не ходят через парк после заката…»), особенно ночами потемнее, когда ветки деревьев хлестали по щекам, сети трав оплетали ноги, ямы ловили в западни, а озеро уменьшалось до шороха и прон-зительных криков водоплавающих.
