Какаду полностью

Она поняла бы намек, если бы не его возраст. Наверное, на более ранней стадии своей жизни вид его был бы невыносим, но, прожив достаточно долго, он был допущен в музей времени: объективный разум мог совершенно спокойно принять мошонку, как принял бы яйца динозавра или египетские мумии.

– Может, и так. Но должен же у вас быть кто-то – кто приходит, перед кем вы хотели бы предстать в лучшем виде?

Полузабытые наставления из кодекса общественной морали заставили ее почувствовать, что она обязана впихнуть его умонастроение в надлежащие рамки.

– А это и есть мой лучший вид, – сказал он. – И теперь уже нет никого – с тех пор как они получили, что хотели. Примерно тогда же, когда я остался без одежды и простаты.

Она в отчаянии огляделась. Если бы под рукой оказалось… что-то спиртное, скажем, она могла бы хоть пролежни протереть. В отличие от старика ей страшно нужно было оправдать свое существование. Но все бутылки в углу комнаты оказались пустыми.

– Ни капли, даже грога, – подтвердил хозяин. – Никогда бы не подумал. Грог был моим преданнейшим врагом при жизни.

– Да ладно вам! При жизни! – Блестящая сиделка, которую она внезапно открыла в себе, заставила ее осклабиться в профессионально ободряющей улыбке. – Это вы-то, когда в вас столько еще жизни! Не хотите ли, чтобы я вас умыла?

Она бы тоже этого хотела, не дрогнув даже, но когда она опустилась на колени – прямо на голые доски рядом с ним, стремясь получить его одобрение, старик закрыл глаза, поджал губы и ответил бессонным храпом. Так что самое большее, что она могла сделать, это попытаться успокоить его зловонную кожу, покрытую коростой и полузлокачественными родинками.

Старик лежал и улыбался, но она подозревала, что улыбка предназначена не настоящему.

– У вас хотя бы остались воспоминания, – посмела она надеяться.

Он открыл глаза.

– Я вспомнил те дни, когда мог наслаждаться, писая без труда. И стул был как часы. Ты вдруг понимаешь, что это две самые важные вещи.

Ну уж нет, она не должна позволить ему утянуть ее вниз, на свой уровень отрицания и убожества, она нуждалась в нем больше, чем в любом из тех, кто ускользал от ее.

– Беда в том, – продолжил он, – что понимаешь ты это слишком поздно, чтобы оценить преимущества.

Нет, она еще поборется.

– Но должно же у вас быть хоть что-то. Все – или почти все – в конце концов находят кого-нибудь или что-нибудь – другого человека, или кошку, или растение. Так ведь? Или какую-то великую идею. Чтобы верить в нее. – Она была в полном отчаянии.

– Могу честно признаться, я никогда ни во что не верил, ничего ни от кого не ждал. Никогда не любил, даже самого себя – чего не скажешь о большинстве людей. – Он засмеялся, показывая десна, молочно-лиловые десна. – Я всегда считал себя дерьмом. Я – ничто. Я верю в ничто. И вера в ничто не есть благородная вера. Никто не может уязвить ничто. Так что нет и повода бояться.

– Я боюсь, – призналась она.

Но она так же сильно расстроилась из-за старика, который оказался у нее на руках. Ей хотелось напомнить ему о чем-нибудь чудесном и удивительном. Она силилась вспомнить о чем-то таком из своего мизерного опыта. Мысли ее метались и путались, и все, что она смогла наскрести в памяти – куриное яйцо с двумя желтками, которое ей показали в раннем детстве: яйцо разбили в медную миску – близнецы-совершенства, золото на золоте. Но как это передать? Чертова неумеха.

Фелисити беспомощно лепетала слова – бесцветные пузыри слов под конец начали обретать сущность.

– Я могла бы остаться с вами и помочь вам, если позволите. И тогда, наверное, я смогла бы показать вам…

– Что?

Не любовь – это, как уже не раз доказано, слишком смелое слово.

– Ох, я не знаю. – Она заплакала. Она рыдала по-настоящему, слезы капали на струпья, на раковые родинки, на усохшие старческие соски, и этот старик – она чувствовала – ускользал от нее. – Этот свет, например. – Она почти физически вцепилась в него. – Смотрите! Видите, как он меняется?

И правда, до сих пор бесцветные или – в лучшем случае – пыльного цвета стены озарились: притоки гнили порозовели, голые материки были осыпаны золотом.

Но старик не открывал глаза, она не могла показать ему это.

– Свет не уничтожит крыс, – внезапно произнес он. – Разве только на время.

– Крыс?

– Ночью вылезают крысы. Сидят и пялятся на тебя из темноты. И прикончат со временем.

– Нет, если я останусь. – Она сжала его руку, словно обладала всем знанием мира. – Я хотя бы смогу отгонять крыс, и вам не придется ждать от меня больше, чем от кого бы то ни было.

– Да, – сказал он.

Он облегченно чуть выдвинул чайный ящичек, в который были вставлены его зубы.

– Нет крыс, – выдохнул он. – И писать легко.

Он и правда начал мочиться, и пока она смотрела, как ручеек мочи струится по иссохшим бедрам, все ее существо заливала жалость.

– Это уже что-то, правда? – Она была так благодарна за их совместное освобождение от мифов, рабами которых они оба были, что не сразу поняла, что его рука в ее руке умерла.