– Нет, нет и нет, Проноя! Прочь, Проноя! – голос Маро воззвал, рыдающим эхом прокатился по мраморным вершинам.
Сестра же по-прежнему стояла на равнине.
– И уйду, раз уж ты так меня ненавидишь, – пообещала Проноя. – Всю жизнь ты так и норовишь сделать мне побольнее.
Тогда Маро рассмеялась и сказала:
– Моя память не так хороша, как твоя.
Подслушав, как тетя Проноя сказала, проходя мимо: «Что мы будем делать, если ее не станет? Что тогда?» – Коста догадался, что вопрос адресован не ему. Заметив его, она немедленно сообщила:
– Когда я была молодой, то играла на фортепиано, чтобы доставить удовольствие другим. Но профессиональные музыканты становятся эгоцентричными, забывают о своих слушателях. От публики им только овации подавай.
Каждый очертил круг, в пределы которого Проное был заказан вход. Даже Параскева, ее служанка.
– Чего ты тут стоишь столбом? – сердилась Проноя. – Стоит и стоит! – Наверное, это от голода голос у нее стал таким тонким и визгливым. – О чем ты думаешь, – спросила она однажды у Параскевы, – стоя вот так?
– Я думаю, – ответила Параскева, ее неторопливые мысли были слишком чувственными для такого старого сухаря, как она. – Я думаю, каково оно было в те дни, когда мы ходили с сытым брюхом.
– Ох, наши брю… наши животы – это единственное, о чем ты можешь думать? О таком низменном предмете? И совершенно неважном?
– Еще каком важном, – возразила Параскева.
Ответ заставил госпожу броситься к безделушкам, смахнуть пыль с потишей, которыми служанка пренебрегала, с книг, в которых забытые авторы запечатлели комплименты знатным дамам, с икон, которые от заботы о них только ветшали.
Проноя всегда надевала перчатки, вытирая пыль. Однажды в уборочном раже она затушила огонь в лампаде под иконами, мерцавший в капле масла, которое Маро выменяла у армян за четыре серебряные ложки. Уж так она себя за это корила, так корила. Будто совершила святотатство, никак не меньше.
Но Маро открыла глаза и молвила:
– Да ну, Проноя, ведь ни один огонь не вечен. За исключением, пожалуй, того, что во мне.
Она теперь открывала глаза, только когда для этого был веский повод. Веки словно сдвигались со скрипом, являя виде́ние старого, редкостного коричневого янтаря. Время могло тянуться сплошной, долгой, пустой, усыпляющей холодной струей, если бы не механика век Маро да выстрелы, которые порой доносились с улицы после комендантского часа.
Этой зимой дом, в котором они жили всю жизнь, поразил Косту Иордану живостью, которую способны разжечь только болезнь или голод. Свернуть за угол означало заново взглянуть в это охряное землистое лицо, испещренное пятнами нищеты, изрытое оспинами истории, под тиарой из терракотовой черепицы. Серовато-бурые ставни на ржавых петлях можно было с трудом распахнуть навстречу солнцу или со скрежетом захлопнуть перед носом врага. Всякие притязания на величие этого дома каким-то образом ослаблялись тем, что, хотя его делили члены все той же семьи, теперь их жизнь протекала в изменившихся обстоятельствах. С тех пор как доктор Ставро Влахос с женой заняли первый этаж, он превратился в суматошный проходной двор, да и снаружи у дома постоянно слонялись пациенты. На ступеньках под докторской табличкой вечно просиживали в ожидании своей очереди покрытые струпьями старики. Но зато сам собой отпал вопрос постоя для немцев, и когда возникала необходимость захлопнуть и запереть ставни, среди тех, кто вслушивался в звук приближающихся шагов, не возникало недомолвок.
Во всем остальном их совместная жизнь не так уж сильно изменилась. Хотя Анна бывала довольно властной. Домочадцы слышали, как она ходит внизу, а потом Анна появлялась наверху и верховодила всеми. Их квартира служила для Анны кукольным домиком, в котором она заправляла, командуя семейством. Ставро был человек занятой, он, если придется, умрет за своих пациентов, как говорила Проноя. (Хотя они не умели разговаривать друг с другом и за все время обменялись всего несколькими словами, Коста любил Анниного мужа.)
