Вечера становились все длиннее, и она подолгу сидела на передней веранде. Движение текло мимо гладко, как сироп: луковицы автобусов, коконы легковушек – еще не ожившие, прицепившиеся к какой-то своей автоматике, – дальнобойные фуры, дребезжащий порожняк. Иногда женщины, сидевшие в кабинах грузовиков со своими мужчинами, смотрели на нее с тем же безразличием. Подолгу никто не задерживался. За мальчишками в спортивных моделях струились длинные легкие волосы – никогда не подумаешь, что такие способны запинать кого-нибудь до смерти.
Кремовый «холден» каждый вечер проезжал мимо, и она смотрела на часы, как будто Ройял все еще сидел рядом. «Кажется, сегодня он посмотрел в нашу сторону», – произнесла она как-то вслух. Что значит чувствовать себя одинокой?
Она поняла это, выйдя долгим и душным поздним летом в свой заброшенный сад. В субботу и воскресенье «холден», конечно, не проезжал. Что-то такое случилось с ней еще до таблеток, и винить некого, разве только себя. Всё зависит только от тебя самой. Взять хоть сад, он совершенно запущен. Она хотела возразить что-то, но закашлялась, столкнувшись с пораженным мучнистой росой растением. Сначала она просто бродила туда-сюда, как забредшая в сад корова, как заморенная тощая телка. Вся ее былая хватка пропала. Она наугад ломала и вырывала с корнем сухие стебли. У беленого заборчика вились штокрозы и догнивали подсолнухи. Она походя убила большого белесого богомола и тут же пожалела его.
Тяжело дыша в своем черном платье, она поняла наконец, что ей нужно сделать в саду. При мысли о предстоящих сезонах она как-то сразу устала и пошла умываться. На аптечке стоял стакан с зубами Ройяла. Надо бы убрать их или в Армспас отдать. Пока что она просто сменила воду, чего никогда не забывала делать. У зубов был на удивление живой вид.
Осенью и зимой ее удивляло всё: накопившаяся пыль, старые фотографии, книги, одежда. Что за алое перо, не могла она такое носить. И перчатки с серебристой оторочкой, точно улитка по ним проползла. Да, она покупала иногда вещи, которые не решалась потом надеть, но не помнила ни пера, ни перчаток. И книги. Их набралось порядочно, хотя сама она читать не любила. Старики вечно дают тебе книги, ну и берешь, чтобы не обидеть. «Крестовый поход Губерта», например. Детки с золотыми кудряшками. Может, она еще отцу Ройяла принадлежала? Все когда-то были детьми, и почти у всех были дети. Будь у нее ребенок, она знала бы, какие это хрупкие создания. Вроде богомола, которого так просто убить.
В той же коробке лежала цветная картинка «Содом и Гоморра» – ее она тоже вроде бы раньше не видела. Люди из горящих городов совершили грех, о котором даже говорить не годится, и теперь бежали среди камней – через пустыню, так, кажется? – с длинными застывшими лицами. Немудрено, что они у них застыли после таких испытаний. Даже дрожь пробирает. А пары так и бегут в обнимку – что уж там, раз все равно прокляты. Она их не осуждала.
Коробку она спрятала, как тайный клад.
Осень была тихая, золотая, зима свирепствовала лишь временами – хорошая, можно сказать, зима. Потоки холодного воздуха и темно-зеленого света струились по теневой стороне, где росли ее цинерарии. Никогда еще она не видывала таких цинерарий: остроконечные доходили ей до самого подбородка, круглые шапки поджидали в туннеле, чтобы оглушить ее цветом – пурпурным, синим и тем, что называется винным. Даже вино не опьянило бы ее сильней, чем они.
По вечерам она не только смотрела на машины, но и цинерарии навещала: холод делал их оттенки особенно чистыми и глубокими. Однажды, почему-то даже не вспомнив о том, проехал ли уже «холден», она увидела фигуру, идущую к ней по туннелю. Она сразу узнала, кто это, хотя никогда раньше не видела его во весь рост и анфас. Узнала по необычной форме головы, которую первым заметил Ройял. Не сказать чтобы видный мужчина, не намного выше ее, но плечистый. Его шаги по кирпичной дорожке звучали решительно.
– Нельзя ли воспользоваться вашим телефоном, мадам? – спросил он. – У меня машина сломалась.
Она всегда предвидела это: попросится кто-нибудь позвонить, да и убьет. Но теперь ей было уже все равно.
Да, невнятно пробормотала она. Как бы человек не подумал, что она пьяная.
Нос у него некрасивый, как и вся голова, но глаза добрые, осмелилась подумать она.
– Холодно, правда? Но зато воздух чистый, – засмеялся он, притопывая ногами по кирпичам.
Только теперь она рассмотрела его рот. Заячья губа, определенно заячья, хотя и умело зашитая. Но она почему-то сохраняла спокойствие и могла бы даже потрогать шовчик.
– Да, телефон… – спохватилась она. – Он вон там, около кухни. Больше всего времени мы ведь там проводим… и в постели еще.
Зря она так сказала – он ведь может заподозрить ее в каких-то дурных намерениях. Но он только посмеялся опять и сказал:
– Это вы верно подметили. – По-мужски так, не слишком тонко.
Она проводила его к телефону и ушла в кухню – чужие телефонные разговоры она никогда не слушала. Собственная кухня удивляла ее, но его голос звучал знакомо. Она уже не раз вела с ним беседы.
