Она ушла бы сразу, но скучающая девушка, хорошо владея своим ремеслом, выложила на прилавок румяна.
– Впервые вижу себя с сиреневыми щеками! – Ну, румяна хотя бы сухие, с ними попроще.
– Так теперь носят.
Миссис Натуик не посмела отказаться, и длинные пальчики с серебристыми ноготками упаковали ее покупку. Они, похоже, побрезговали бы прикоснуться к чему-то кроме косметики – возлюбленный скорей всего ниже их достоинства.
Сдачу миссис Натуик не решилась пересчитать.
Собственное зеркало ей тоже спокойствия не прибавило. Она хотела провести помадой тонкую линию, но рот тут же преобразился в пурпурный цветок. На щеки легли лиловатые тени, сердце вело себя как резиновый мячик для разработки пальцев. Она снова провела по губам помадой – теперь толстый слой жирной субстанции мешал им сомкнуться, а вокруг румян на щеках выступила испарина.
Сотрясаемая позывами наподобие рвотных, она принялась скрести щеки щеточкой для ногтей. Что-то наверняка застрянет в порах, и будет заметно – да и необязательно видеть, чтобы заметить что-то.
Зубы Ройяла на аптечке надо бы спрятать. Что, если кому-то захочется в туалет? Но она так и не убрала их – руки буквально не поднимались.
Около пяти она приготовила кофе, добавив под конец холодной воды, как учила миссис Долан. Если грязь и не осядет, он не заметит сразу, лишь бы кофе горячий был, а подогреть его пара пустяков.
Она ждала на веранде, поскрипывая плетеным креслом. Если б не ее вес, оно ездило бы по плитке, как дощечка, записывающая послания из мира духов.
На перекрестке в этот вечер случилась авария, лобовое столкновение. Из помятых машин доставали тела, и она вспомнила, как выскочила на улицу с одеялами, онкапаринкой Хейзел и подушкой с кровати. Она была благодарна тому погибшему юноше, для которого сделала бы все что угодно. Который так щедро орошал ее своей кровью.
Но в этот вечер она сдерживала себя, поглядывая на часы. Тростниковое кресло поскрипывало, готовое дать ответы на все вопросы. Не ранен ли он? Не убит ли? Что с ним такое?
– Не люблю я эти аварии, – сказала миссис Долан, подойдя к забору со своей стороны. – Крови не могу видеть.
Миссис Натуик смотрела в сторону. Сегодняшняя кровь ее нисколько не волновала, лишь бы скрипучее кресло не пыталось выкинуть ее из себя.
– Понравился вашему знакомому кофе? – спросила миссис Долан от чистого сердца, без всяких подначек.
– Он не приезжал еще, – взглянула на часы миссис Натуик. – Задерживается.
– Понятно почему, теперь самый час пик.
– Он всегда появлялся минута в минуту.
– Может, заработался. Или день перепутал.
Что тут можно перепутать? «Завтра» есть «завтра».
– А может, он… – Договаривать миссис Долан не стала. – Пойду-ка я, дома меня обыскались.
Погибшие лежали на перекрестке, завернутые в чьи-то еще одеяла, похожие на серые мышиные останки, отрыгиваемые кошками.
Двадцать минут шестого давно прошли – ну не то чтобы давно, но прошли. Небо пылало холодным огнем. Ее город горел.
Наконец она встала, и кресло скрипнуло напоследок, записав свой ответ на плитке.
Нет, это не похоть – пусть бы даже Ройял Всемогущий поразил ее на месте за это «нет». Хотя, может, и похоть. Она страстно тосковала по выражению глаз, которых даже как следует не запомнила.
Силясь вспомнить их, она напрягала память, а тело ее в это время металось по улицам горящего города, откуда не было выхода. Рано или поздно ты увядаешь вместе с лашеналиями и не в сезон расцветшим гибискусом. Все крикливые рты рано или поздно забьет землей.
Цинерарии были такими роскошными, что она принуждала себя не смотреть, идя мимо них по кирпичной дорожке. Потом задвижка щелкнула, и она увидела, что он идет к ней.
– Я уж думала, ты не придешь! – воскликнула она сердито, хотя и со смехом. – Время к шести!
Спеша к нему, она сломала две-три цинерарии, самых пышных. Знал бы он, что ее часы и вся ее жизнь настроены на двадцать минут шестого, не мешкал бы так.
– Что случилось? – крикнула она через все еще разделявшее их пространство.
Он слишком медленно шел по замшелой дорожке, и она не могла разглядеть выражения его глаз.
– Да так. – Она с трудом узнала этот изменившийся голос. – Нездоровится мне сегодня. – Его деформированная голова болталась на шее.
– Что с тобой? – спросила она властно, по-мужски или по-матерински, а ведь примеряла на себя роль любовницы, и от нее до сих пор пахло румянами. – Скажи, дорогой! – Неубедительно как-то. В юности она получила письмо от кузины Кэт Солтер, которую едва знала: «Дорогая Элла»…
Они встретились наконец, и ее наполнила сила той самой любви, к которой она так стремилась.
Он не мог соперничать с этой силой. Она говорила с оглушительной мягкостью, и цинерарии с хрустом склонялись у нее за спиной.
– Скажи мне, что с тобой, милый, – говорила она, трубно дыша.
– Да ничего, рука только болит… вот, плечо.
– Оооой! – Она уткнулась ему в плечо, забыв, что это не ее боль, но тут же вспомнила и сказала: – Мы спасем тебя, вот увидишь.
Это ее следовало спасать. Она пыталась войти в его глаза, утонуть в них, лишь бы не быть покинутой.
