– По-большому не хочешь? – Теперь ей приходилось приподнимать его, чтобы подложить судно, но он не желал отвлекаться и ворчал:
– Что, до сих пор не научилась газету складывать? – Он хлопал по газете, и та, конечно, становилась похожа на растрепанный зонтик. – Страницы надо складывать аккуратно, иначе невозможно читать. Ты сама не читаешь, вот и не знаешь. Надо же посмотреть, кто умер. – Он начинал кашлять, и она спрашивала:
– Дать тебе боврил?
– Боврил я пью утром.
Она знала, что утром, но ей хотелось хоть что-то для него сделать.
Сложив газету как следует, она выходила бочком на веранду. Уличное движение, болезнь и смерть остановить ничто не могло.
Она сидела, сложив руки, и только теперь сознавала, как сильно они болят.
– А его так и не было, – сказала она, посмотрев на часы.
– Кого? – прошелестел он.
– Джентльмена в розовом «холдене». – Он молчал, и она пожалела, что упомянула об этом, но тут Ройял отозвался, шурша газетой:
– Может, колесо проколол. – И засмеялся. – Или выпить куда заехал. Или топором кого-то хватил, как у них теперь водится.
Она закрыла глаза – то ли из-за слов Ройяла, то ли чтобы вспомнить получше водителя «холдена».
Было холодно, но она сидела на веранде, пока не становилось совсем темно. Так и простудиться недолго, а ей ведь нельзя болеть. В дом заходила, только чтобы дать Ройялу на ночь хлеба и молока.
Она смотрела очень внимательно, но его всё не было.
– Кого?
– Джентльмена в «холдене».
– В отпуск небось уехал, – вздыхал Ройял. Она догадывалась, что он хочет повернуться на другой бок, и переворачивала его.
Как-то утром она сказала:
– Знаешь, он мне приснился. Стоял на боковой дорожке, где цинерарии. Я его признала по голове.
– А дальше что? – спросил Ройял, не открывая глаз, – она еще не вставила ему зубы.
– Да ничего, это же просто сон. – Это была не совсем правда: джентльмен смотрел на нее, хотя ничего и не говорил. – Цветной, красный с пурпуром, как цинерарии.
– Я снов не вижу, потому что вообще не сплю. Таблетки не помогают.
Сон помнился очень ярко, и это пугало ее.
– Хочешь яичко всмятку?
– У яиц вкус противный.
– Надо же тебе что-то есть!
Потом, тоже утром, она сказала – и тут же прикусила язык, дура несчастная:
– Я опять сон видела.
– Какой?
– Да глупость, не стоит даже рассказывать. Будто уронила яйцо на боковой дорожке, а в нем два желтка.
Только теперь, поправляя ему подушки, она стала замечать, до чего Ройял похож на свою мать. А может, стал похож, когда заболел. Старики и старухи все похожи.
– Правда же, глупо?
Каждый вечер она смотрела на машины, как будто Ройял по-прежнему сидел рядом. Поглядывала на часы, отворачивалась и порой стискивала свою хилую грудь так, что дыхание перехватывало. Потом заходила в дом и докладывала:
– Не проезжал.
– Должно, случилось с ним что-то. – Ройял взял привычку говорить с закрытыми глазами. – Не в отпуск он уехал, а помер, вот оно как.
– Так он же еще молодой! – Она спохватилась, что снова сказала глупость, и принесла Ройялу молока с хлебом.
Она сидела на краю матраса, чтобы он ощущал ее близость, и он вроде бы ощущал, хотя почти не открывал глаз.
Как-то вечером она вбежала к нему, чувствуя себя глупей некуда с головы до ног, и объявила:
– Проехал! В двадцать минут шестого! В новом кремовом «холдене»!
– Ну, вот видишь? Я ж говорил, что он в отпуске.
Ройял походил на свою мать больше, чем когда-либо раньше.
Теперь он спрашивал каждый вечер:
– Ну что, Элла, проезжал он?
– Нет пока, – отвечала она, стараясь не казаться раздраженной или снисходительной. – Еще только пять часов.
Она смотрела внимательно и гордо выпрямляла спину, глядя на мужчину в «холдене» сверху вниз. Мелкий, незначительный человечишка.
Как-то она вошла, жмурясь – не только от электричества, – и сказала:
– Знаешь, Ройял, мужчины куда лучше выглядели в седле. Они так гордо смотрели на тебя из-под полей своих шляп. Помнишь шляпу, в которой ты приезжал в Кутрамандру?
Ройял тихо скончался в том же году, еще до того, как отцвели цинерарии. Дул холодный западный ветер, на последней странице «Геральда» было тесно от черных рамок. Она держала его за руку до последнего. Напоследок он ничего не сказал, спросил только, вынесла ли она мусор.
Все были очень добры к ней. Не хотелось бы признаваться, но быть вдовой даже приятно. Сидишь себе и пыль подолгу не вытираешь. Поначалу ей и поесть приносили: суп с потрошками, заливную телятину с крутым яйцом, пирожные такие маленькие, что вкуса не разберешь. Потом перестали. Она не обращала на это внимания, как и на пыль. Иногда она мельком видела себя в зеркале и удивлялась, какое у нее спокойное, белое лицо.
Еще бы не спокойное. Никаких чувств у нее не осталось, внутри трепыхался какой-то гусиный пух. Наверно, из-за таблеток, которые прописывал доктор.
– Одиноко вам, должно быть, миссис Натуик? – спрашивали соседи через калитку. С затаенным ужасом, как будто она страдала неизлечимой болезнью.
– Я на седативах, – гордо отвечала она.
– Да-а? Что ж он вам прописал?
– Таблетки. Те самые, от которых умерла та актриса.
И соседи почтительно удалялись.
