С Ройялом, конечно, бывало трудно. Он говорил, что у биржевых брокеров вкуса нет, а воображения и того меньше. Австралийцам ничего не требуется, кроме муки, кускового сахара да томатного соуса, говорил он, и многие покупатели за это на него злились. Тут она могла помочь, да и помогала, поскольку Ройял чаще развозил продукты, чем стоял за прилавком. Смущало ее только, что покупатели думали, будто она держит их сторону, а не сторону мужа. Иногда она выходила поплакать среди чахлых акаций на испятнанном куриным пометом заднем дворе. Даже за сухим руслом было слышно, как она там сморкается, но надо же когда-нибудь и душу излить. Бедный Ройял.
«Хам, эгоист прожженный, сожрет кого хочешь и не подавится», – сказал о нем мистер Огберн. Дальше она слушать не стала. У мистера Огберна была заячья губа, плохо зашитая – этот дефект, даже замаскированный, ее очень пугал. Ее всю трясло после сцены с мистером Огберном.
А так все шло хорошо, вот только детей у них не было. Ее это втайне печалило темными вечерами, когда она искала, не снеслась ли какая-нибудь из кур в папоротниках.
«Знаете, иногда это бывает по вине мужа», – сказал доктор Бамфорт, глядя на свою авторучку. Но она и слышать об этом не хотела, не то что думать, а уж Ройялу нипочем не сказала бы. Мужскую гордость так легко ранить.
Когда они продали магазин и переехали на Парраматта-роуд в дом, который назвали Кутой, ей стало легче и в то же время труднее, ведь они оба не молодели. Ройял на первых порах был еще туда-сюда, хотя грыжа и сердце его уже донимали. Даже лужайку косил – лужайкой она называла два квадрата сильно закопченной травы перед домом. Косить он не любил и часто говорил ей, прислонившись к веранде: «Давай сделаем, как у соседей – вырвем всё это дело с корнем и положим зеленый бетон».
«Получится, что мы это у них слизали», – отвечала она, надеясь, что он не сочтет это за упрямство. Он вез косилку дальше, а она улыбалась, нагнув голову, и ждала, когда он остынет. Запах скошенной травы перебивал выхлопные газы, напоминая о лете.
«Или гальку положить, – говорил он, прислонившись к другому столбику. – Купим чистую речную гальку, воткнем пару пластиковых кустов, и дело с концом».
Он унялся, только когда артрит загнал его в кресло. Не орать же на жену, раскатывая взад-вперед по веранде – люди подумают, что он спятил.
Но он следил за ней, следил зорко из-под своего козырька. Она чувствовала его возмущение и примирительно говорила, толкая косилку перед собой:
– Ну и что тут такого? Почему бы мне не косить траву, пока силы есть, я ведь крепкая.
Потом она садилась с ним рядом, чтобы посмотреть на машины, и придумывала разные игры, чтобы его развлечь.
– Никак он? Тот, что проезжает в двадцать минут шестого, – взгляд на часы, – коричневый с розовым.
То, что в шутку посвящены только они, их особенно веселило.
Однажды, когда движение было особенно плотным и с какого-то завода разило химией, Ройял сказал:
– Похоже, его что-то тревожит.
Может, и так, а может, он просто скучал, стоя в пробке. Его руки на руле напоминали ей об опоссумах и обезьянках, которых она видела в клетках. Она шевельнулась, кресло скрипнуло. Зря она прицепилась к человеку, совсем это не смешно.
Ройяла на резиновых колесах она возила легко, особенно после косилки. Поверх ступенек были проложены пандусы, и она иногда вывозила его в садик за домом, где выращивала подсолнухи, штокрозы и кое-какие овощи.
Ройял ни на что не смотрел.
Она никогда не гуляла с ним по теневой стороне, между ними и Доланами, потому что образованный растениями туннель мог навести его на мрачные мысли.
Она любила свой садик.
В тени у нее росли папоротники: олений рог, рыбья кость, венерин волос в горшках. На венерином волосе даже днем блестели капли воды. Летом казалось, будто вход в туннель затянут желтым целлофаном, но когда дни становились короче, свет делался зеленоватым и мог подействовать на нервы непривычному человеку.
Взять миссис Долан, зашедшую как-то одолжить сахару.
– Ну и напугали вы меня, миссис Натуик. Что вы тут делаете?
– Смотрю на цветы. – Что ж поделаешь, если миссис Долан это кажется странным.
Тогда был сезон цинерарий, которые она тоже сажала в тени, в затишье. Там ветер не мог поломать пурпурно-голубые зонты и конусы, только пришлые кошки представляли угрозу. Кошек она не любила из-за неприятного запаха, но и прогонять их жалела – они так мило валялись в цинерариях, выставив подушечки на лапках и розовые сосочки. Она стояла и рассматривала их, слегка стыдясь этого.
Она хорошо слышала в окно Ройяла, если он ее звал.
– Элла, ты где?
Когда он совсем слег, голос у него высох, как и он сам. Не голос, а шелест какой-то, сонный, болезненный.
– Элла, я газету уронил. Куда ты делась? Ты же знаешь, я сам не могу поднять.
Она знала и виновато бежала к нему, придав глазам и рту веселое выражение.
– Я в саду была, смотрела на цинерарии.
– На что? – Это слово он так и не выучил.
В комнате пахло болезнью и разнокалиберными пузырьками с лекарствами.
– Упала газета, – жалобно говорил он.
Она поднимала ее и спрашивала:
