Прохожего внизу испугало что-то, происходящее на балконе, и д-р Чарльз Симпсон, Вонгабурра-роуд, 27, Бельвю-Хилл, Сидней (как писала Айви на ярлыках своим крупным наивным почерком) отошел назад в комнату и плюхнулся на желтую модерновую кровать животом. Матрас спружинил совсем чуть-чуть, и доктор застонал от лютой боли и от правды, которую только он и знал о себе. Что сказали бы пациенты, приходившие к нему с дурными предчувствиями и с всамделишным раком – что сказала бы Айви, узнав, что в знаменитом онкологе сидит хнычущий ребенок?
Надо сосредоточиться на Айви, на безупречной Айви. Только из-за ее неприметной внешности он набрался храбрости сделать ей предложение. Бесконечное доверие к жене дало ему то, что сходило за веру в себя, но это была фальшивка. Он всегда делал то, чего ожидали от него она и все остальные, а вот Айви не притворялась. Хотя как бы он распознал притворство, если она понятия не имела о его подлинном «я»?
Мрачные мысли, и виноват в них этот сицилийский кошмар. Зуб полыхает, как факел. Нехорошо, кстати, так ненавидеть сицилийцев, ведь они с Айви всегда любили друг друга хоть и не страстно, но верно, во веки веков, аминь.
Она пришла, должно быть, когда он задремал. В уличном движении, ворчащем и скрежещущем в самое ухо, образовалась тихая сердцевина.
– Кто тут? – раздражительно прозвучало, конечно.
Он включил свет, разбавленный акриловым абажуром. Она держалась преувеличенно прямо и сдержанно, но напудренное лицо от сострадания сморщилось больше обыкновенного.
– Что, так и не прошло, милый?
– Лучше бы ты осталась внизу. – От альтруистических слов его голос смягчился.
– Как можно… да еще с этими туристами.
В миг их полного согласия зуб ненадолго унялся, и улыбка дошла до флюса. Айви присела на край кровати и приложила его руку к своей сморщенной детской щеке.
– Голландцы! – Впрочем, это у нее вышло мягко, злобы в ней не было.
– Да, французы все-таки лучше.
– Некоторые. Одна американская пара, – Айви хихикнула, – попросилась за мой столик
– Что за американцы такие?
– Большие и сочные. Не худшего сорта. Нет, примерно нашего возраста, я бы сказала. Мужчина со временем, думаю, окажется шумным, а она его женский двойник, но тихая. И всё улыбается.
– Какого рода улыбкой?
– Даже не знаю. Думаю, она проулыбалась всю их совместную жизнь, чтобы скрыть свои чувства. А может, ей попросту сказать нечего.
Обычно Чарльз Симпсон доверял жениному суждению, но заново воспламенившийся зуб не дал ему примириться с ее американцами. Лампочка в акриловом тюрбане мигала, угрожая перегореть.
Айви Симпсон в ночной рубашке, предполагающей отход ко сну, стояла у стеклянной двери, которой вздыбленный ковер не давал закрыться. Она могла бы посидеть на треугольном балкончике, но решила не делать этого. Чуть заметное колыхание маслянистых световых лент намекало на присутствие в темноте моря. Пальмы подрагивали. Время от времени через дорогу перелетал надувшийся полиэтиленовый пакет и тут же опять сдувался. Айви могла бы даже полюбоваться томной загрязненностью ночи, если б не машины, с ревом пролетавшие по Форо-Италико, и не зуб Чарльза. Она непроизвольно постанывала и вздергивала плечо, борясь с его возобновившейся болью.
Этот зуб мучил их, как ничто прежде. Не смешно ли для двух вполне взрослых людей, выдержавших испытание временем, с самого начала решивших верить только друг в друга вопреки той групповой одержимости, которую называют Верой ее приверженцы.
В некоторые моменты их супружеской жизни она, возможно, предложила бы испытать эту веру, но этому мешали ее рассудительность и опасение шокировать своего доктора. Она и сейчас ни за что не созналась бы в своих судорожных попытках принять на себя его боль. Люди – и Чарльз тоже, подозревала она – лишь теоретически верят в силу любви, а она слишком дорожила его к ней привязанностью, чтобы ею рисковать.
Стоя на пороге кошмарного модернистского балкончика и барочного ночного пейзажа за ним, Айви Симпсон смаковала идеальные отношения, которыми наслаждалась так долго. До сих пор им не угрожали никакие мелкие стрессы. Бездетность, которая могла бы стать трагедией, лишь умножала доброту, с которой они относились друг к другу. Еще смолоду они были скорее чуткими, нежели чувственными любовниками, и она была благодарна за это, как дочь своего отца.
Она так и не забыла полностью свои детские унижения – раны были столь глубоки, что даже Чарльзу не удалось исцелить их. Хорошо, что ее папаша, старый корсар, умер еще до ее встречи с будущим мужем: Обри не одобрил бы Чарльза.
– Что ты там делаешь, Айви?
– Ничего. – В горле у нее пересохло, голос звучал как чужой. – Тебе что-нибудь нужно, милый?
Он не ответил – просто хотел убедиться, наверно, что она рядом.
Она постояла еще немного, нахмурясь – не из-за прошлого, а из-за красной спортивной машины с молодыми сицилийцами в бриллиантине и распахнутых рубашках. Пуританкой она никогда не была, но волосы на груди внушали ей отвращение.
– Так, смотрю, – сказала она. – И думаю.
