Он лежал с закрытыми глазами, захлестнутый болью или первыми волнами сна. Она рискнула поцеловать его в лоб. Он не отозвался, да и не нужно было.
Она обходила комнату в поисках какого-нибудь занятия, когда Чарльз спросил:
– Чем он, американец твой, занимается?
– Не знаю. Кажется, он богат.
– Вряд ли они много о себе рассказали, у американцев это не принято.
– Почему же, рассказали довольно много – вернее, он рассказал. Говорит у них он.
Чарльз с закрытыми глазами выглядел нехарактерно капризно – из-за зуба, конечно.
– Их фамилия Шеклок, Кларк и Имелда.
– А сама ты им назвалась?
– Нет.
– Могла бы подыграть душевным американцам.
– Это вышло бы неестественно.
Несмотря на закрытые глаза, она видела, что Чарльз ее одобряет, однако он и вслух выговорил:
– У нас фамилия нормальная, а вот в «Шеклоке» слышится нечто авантюрное.
– Он и правда на пирата похож, поэтому я ему не до конца доверяю. Сам увидишь, когда познакомишься.
Чарльз вспомнил о зубе и повернулся на другой бок, спиной к ней. Она хотела бы выразить свою любовь к нему, но не знала, как это сделать, не показавшись навязчивой.
Она порядком устала, и делать было совершенно нечего. Стирку она еще утром отдала
Он часто оставлял без ответа ее вопросы, но она не возмущалась, видя в этом скорее доверие, чем апатию, и разве такой, как у них брак, не предполагает, что на многие свои вопросы ты ответа вообще не ждешь? Чем лучше друг друга знаешь, тем больше их, безответных, накапливается. Так они и будут копиться до самого конца, полагала она.
Когда она уже собралась выключить свет, Чарльз снова к ней повернулся. Смотрел он не на нее, но это побудило ее сказать то, что она откладывала на утро.
– У Шеклоков есть машина. Они приглашают нас съездить завтра в Агридженто. Я сказала, что мы подумаем – не знала, что ты разболелся всерьез.
– Не вижу, почему бы тебе без меня не поехать. – Он произнес это умиротворенно, закрыв глаза – она подумала даже, что зуб у него прошел.
– Ну что ты, милый. – Теперь уже ей стало больно из-за того, что он мог заподозрить ее в чем-то таком.
Уснуть ей не удавалось. Простыня была вся в песке, груди зудели. Фигура у нее безупречная – стройная, как тростинка, втайне думала она, не произнося это вслух. Да и о лице она ничего плохого не слышала, только отец говорил, что она страшная. «Айви как ее имечко, сплошное ай». Сам он был красивый и вечно пьяный. Мать в кои веки настояла на своем, решив, что Айви – это «просто, но мило». Напрасно. Когда ненавидишь отца, так хочется любить мать, ее сдавленную улыбку. Всегда несчастную из-за бедности, измен, из-за того, как он выставлялся на пляже в Мэнли. Мать безусловно заслуживала сочувствия, которым дочь не успела ее одарить при жизни. Вскоре за ней ушел и отец, некогда богоравный красавец. Если ребенок не проявляет любви к родителям, виноваты в этом только они. Даже мать скупилась на чувства. После такого количества несделанного и невысказанного только естественно излить всё на Чарльза. Любить своего мужа с честными несицилийскими глазами. Никогда не иметь повода для отвращения, отчаяния, стыда. Любовь – или тихая привязанность, которая еще лучше, – растворяет всё.
«Всё драгоценное хрупко», – вздохнула мать, когда Айви разбила вазу Лалика, ее свадебный подарок – буржуазный кошмар, по мнению отца. Обри был художником. У него есть
Вот английская борзая – другое дело, это настоящее произведение искусства,
раздавит ли красная машина лилии самая большая акриловая уже того ты следующая если не выдернешься бледно-розовые собачьи лапы ониксовые гвозди замешаны в сицилийском заговоре красная перчатка лопнет и пуговицы отвалятся если доктор Вонгабурра Симпсон не остановит
