Симпсон выпячивает губы поцелуй ли это во всяком случае приглашение сияющая белизна никогда не понимала где честность а где экономия
это стоит между нами
самое драгоценное ломается или проливается плевала я на Чарльза Симпсона моего любов то есть мужа эта цепочка из его подбородка всегда висит между нами
в нетронутых ножнах арабы привезли из Африки меч надо думать он его наточил
– Кларк! Кларк! – Айви чуть не оторвала одну кровать от другой.
– Что с тобой, Айви? – Он включил лампу, свет упал на его перекошенное, испуганное лицо.
– Нога! – Айви, глотая теплый фланелевый воздух, очнулась и объяснила: – Страшенная судорога! – Вскочила, прошлась, вытянула ногу, скрючилась, опять вытянула, попыталась поставить на цыпочки.
– Ты бы лучше полежала спокойно. – Муж, страдающий зубной болью, случайно еще и доктор.
Она послушно легла, и он помассировал ей икру; ее ноги сохранили молодость, как и груди. В этом ужасном сне она на миг стала собакой Эммой, которую отец любил за изящество.
С собакой, по крайней мере, всё ясно. Хорошо, что другие бесформенные образы позабылись и что она нашлась с этой судорогой.
Чарльз поверил – почему бы не верить, она очень убедительно притворилась. Она лежала, трепеща веками, постанывала время от времени и выгибала спину, а он продолжал массировать ее ногу крепкими, нежными пальцами. Это помогало от сна, который все еще ее мучил.
Обри Тиндалл. Ему нравилось его имя, выгравированное на дорогих безделушках вроде сигаретницы, которую мать называла вульгарной, поскольку было не совсем понятно, кто ее подарил. Он полировал большим пальцем потемневшую от никотина надпись. Дочке предлагалось называть его Обри, но она никогда так не делала, разве что за глаза. «Почему, Айви?» Она не могла ответить. «Папа» – это пошло, а будешь звать меня Обри, все подумают, что ты моя девушка». Это очень глубоко задевало. Он обидно смеялся, прикрыв глаза, чье выражение редко совпадало с его словами. В бороде цвета старого золота застревали песчинки с пляжа, где он целыми днями валялся на животе.
– Ну как, прошло? – спросил доктор Симпсон.
– Кажется, да. Да. Ты мой спаситель. – Она слабо улыбнулась ему. Это Чарльз, и он не обращает внимания, что веки у нее как из папиросной бумаги, а лоснящиеся щеки не мешает припудрить.
Доброте не присуща хрупкость. Она успокоенно закрыла глаза и стала сама массировать плечо Обри он нажил себе ревматизм бегая голышом в пору южных ветров он сказал что дочка хоть и уродка, но хоть на что-то годится ее рука перешла от плеча к ребрам почти до бедра свет с моря придавал золотистой коже зеленоватый оттенок она втирала мазь убирая зелень растирала этого неприятного мужчину отца с грязновато-золотой порослью на груди.
– Думаю, можно перестать, дорогой, – сказала она, помнится, Чарльзу. – Ты такой добрый. – Песок на подушке оцарапал ей щеку.
Надо было спросить про зуб, но она, изможденная или преисполненная, уже засыпала.
Шеклоки не то что поругались, просто поспорили, по какой дороге ехать в Агридженто: он точно знал, по какой, жена возражала. Айви, изучившая карту перед отъездом, молчала, не желая подтверждать, что прав мистер Шеклок.
– Вы здесь уже трое суток и ни разу не выбирались из этой
Импульсивный же мистер Шеклок принадлежал скорее к животному царству.
