Какаду полностью

Айви в самом начале заметила этот браслет и медальон на нем с гравировкой КЛАРК. У американцев, вероятно, так принято, надо просто привыкнуть.

Их комната нисколько не изменилась, только лампочка в акриловом абажуре перегорела, пришлось включить прикроватные. Налетевший с улицы пух колыхался при слабых дуновениях кондиционера.

– Милый, ты совсем вымотался, наверно, – простонала она в его горячую ключицу.

– Этот день стоит запомнить, Айви. – Чарльз отталкивал ее сочувствие, подобно расшатанному шезлонгу.

– Нет, кое-что интересно, конечно, – пейзажи, археологические находки, – но как ты выдержал Шеклоков?

– А что, они мне, в общем, понравились. – Выпирающий кадык подкреплял это.

– Да неужели? Вот уж не подумала бы – человеку свойственно заблуждаться. Она скучная до зевоты, он – ну да, довольно культурный. Если подумать, то они правда не так уж и плохи.

Вспомнив курицу, Айви пошла в ванную, почистила зубы, приняла энтеро-виоформ. Чарльз гримасничал перед зеркалом у туалетного столика. Чтобы скрыть увиденное, он снял рубашку и понюхал ее под мышками – продержится она еще денек или нет.

– Интересно, принесет ли cameriera нашу стирку domani[27], – смакуя звучные слова, произнесла Айви. – Уж такая сицилийка, дальше некуда.

Чарльз промолчал, и они улеглись каждый на свою кровать, знакомые тела в знакомых ночных одеждах, как будто обрели наконец то, что раньше от них ускользало.

И уснули.

Утром у Чарльза случился рецидив (зубная боль, по мнению Айви, вообще не могла просто взять и пройти, просто Чарльз всегда склонен преуменьшать). В лимонном свете дня, при влажной сицилийской жаре, в грохоте уличного движения, он выглядел еще более серым и больным, чем позавчера.

– Что ты, Айви?

– Это у тебя надо спросить, что, – резко, учитывая обстоятельства, сказала она.

Айви часто, когда к тому не существовало ни малейшего повода, представляла себя вдовой. Сейчас нельзя было, но какой же он серый, какой больной – правда, не брился еще, конечно, это из-за щетины так кажется.

Айви присела на край желтой модерновой кровати, скрипнув пружинами.

– Я съезжу в «Алиталию», дорогой, закажу билеты. Римский дантист все-таки лучше сицилийского, не находишь?

Но Чарльз был заметно против, как будто боль отняла у него естественное желание избавиться от нее.

– Давай не сегодня, Айви. Мы столько еще не видели, тот же Сан-Фабрицио.

– Как можно увидеть Сан-Фабрицио или что-то еще, когда ты лежишь в этой гнусной комнате? – Пух от ее движения взлетел вверх.

– Ты можешь с Шеклоками пойти.

– С Шеклоками! – Сейчас она даже думать о них не могла. Белые напряженные икры и медальон с гравировкой на золотом тяжелом браслете.

Айви взяла сумочку, чувствуя прилив энергии, несмотря на жару: ее миссия того требовала. Села в такси. Таксист, как и следовало ожидать от бандита-сицилийца, ее обсчитал. Она не протестовала, но ее вера в свой итальянский на миг пошатнулась.

В «Алиталии» ее приняли очень любезно, и она заказала два билета на завтра. Он ведь сказал «не сегодня»? Она бы еще вечером улетела, если б Чарльз не тянул с отъездом, а кассир в «Алиталии» не был таким любезным. Как бы там ни было, билеты она взяла, и совесть ее спокойна.

Она немного прошлась пешком, неся сумочку под мышкой, как великую ценность. (Что за ридикюль у Имелды Шеклок, гладстон какой-то.) Потом села в автобус. (Бедняжка Чарльз чем его покормить паста не годится хотя ее можно размять сначала, но так чтобы больному противно не было.) И еще немного прошлась.