- Я всегда подскажу тебе, как поступить, мой маленький однокрылый, - сладкий шёпот так чётко раздался над ухом, что меня невольно передёрнуло и перекосило. Не только от неожиданности и страха, но и от мурашек, что в одно мгновение разбежались по моему телу красными муравьями. - Я всегда буду рядом с тобой и никогда не позволю сойти с пути. Неужели я хуже Габриэля?.. Даже не так… Чем он лучше меня, Льюис? О, наверное, твой льдистоглазый любовник не успел тебе рассказать о своих похождениях?
Такая тяжесть навалилась на тело, что проще было лечь и просто закрыть глаза, поддавшись этой тяжкой ноше. Ледяной пот скатывался по спине и груди. Меня повело куда-то в сторону, мурашки всё носились и носились по телу, а голову наполнял ядовитый, сладкий шёпот Павшего:
- Ты ещё так глуп, так юн. Тебе ещё только предстоит познать истинную суть вещей, а я могу тебя этому научить. Могу раскрыть для тебя весь мир. Тебе лишь стоит иногда уступать своё место, позволять мне перерезать ниточки ненужных жизней.
- Нет, - хрипло простонал я, пытаясь перебороть дикую слабость, боль, непонимание. Если бы не звонкая оплеуха, что прошлась по моему лицу, я бы, наверное, попытался заорать павлином. Медленно возвращалось зрение, и я глядел на выразительные, перекошенные лица приютившего меня семейства. Я разметался на полу то ли в позе звезды, то ли в позе пьяного ангела. Или, может, Камаэля? По телу проходились остатки судорог, ноги беспощадно болели, вновь и вновь я чувствовал неприятное жжение и покалывание возле ран, а во рту пересохло. Должно быть, картина была невероятно колоритной: я, валяющийся на полу и вероятно имеющий лицо, как на приёме у садиста-стоматолога, перекачавшего меня морфием и выдравшего как минимум половину зубов, Эрик с детьми, которые склонились напротив меня с не менее изумлёнными и немного даже перекошёнными лицами.
- Льюис? - произнёс один из близнецов, подхватывая меня под руки и усаживая обратно на кровать, как тряпичную куклу. Надо сказать, пальцы больно впились в тело, и я едва сдержал порыв засветить ему после такого по яйцам. И сдержала меня только мужская солидарность - уж я то знал, каково это, когда ударяют по самому, так сказать, дорогому. - Тебя сейчас ломало, как будто из тебя дьявола кто изгонял.
- Чувствовал я себя примерно так же, - я попытался отшутиться, но неприятные чувства всё возвращались. Хотелось понять, как много я успел наговорить перед тем, как кто-то привёл меня в себя. Щека до сих пор горела, скула саднила, а челюсть немного неприятно щёлкала и потрескивала с той стороны, с которой меня приласкали и пригрели. - Из меня как будто кишки с костями вынули. Помню, что голова закружилась и ноги жутко заболели. Я, наверное, сознание потерял.
Эрик буркнул что-то ребятам, выставив их вон, а сам принялся разматывать бинты. И хотя кровь уже почти не просачивалась, а швы, на мой взгляд, можно было снимать, сукровица всё ещё проступала. Дренаж пропускал её, давал выход гною, если тот скапливался, а я не уставал наблюдать за тем, как ловко мужчина справляется со всеми этими вещами.
Пару дней назад, когда он менял мне бинты, те пропитались кровью почти насквозь и прилипли ко швам и ранам, не хотели отдираться, и он рассказывал мне об одном из своих пациентов. Как я понял, это был один из мальчишек, что сбежал от родителей и наступил в капкан. Парню чуть не оторвало ногу, и Эрик подоспел вовремя на его истошные вопли. Вынул его из ловушки, выходил, и парень даже смог нормально жить, Эрик рассказывал о том, как мальчишка визжал и брызгал слюной всякий раз, когда происходила перевязка, потому что ему было якобы очень и очень больно. И мужчина всё удивлялся, что я переношу такое без единого писка и, по его словам, даже в самые неприятные моменты лицо моё остаётся непробиваемо-спокойным. Наверное, после всего того, что мне устроил Джинджер, пытаясь вытащить Павшего и призвать его “на тёмную сторону”, я как-то притерпелся к боли. Почему-то мне казалось, что, даже если мне вдруг рассекут плечо мечом, я это не сразу замечу, да и вряд ли замечу вообще. Сам того не зная, мой брат закалил меня, как закаляют сталь, сделал из меня нечто вроде непробиваемого воина, берсеркера, который пойдёт в бой без всякой брони и будет биться до последней капли крови, не замечая своих ранений. Примерно так же я бежал от них, не замечая ран на собственном теле, которые теперь оставили белёсые шрамы.
