Когда тьма разошлась в стороны, я не мог собраться с мыслями, ничего не мог толком уловить. Кругом пылало пламя, ревело и хохотало под рушащимися домами и деревьями, поглощало чужие крики. На мостовой, потрескавшейся от жара, тут и там, то вплотную друг к другу, то на небольшом расстоянии, корчились в агонии израненные тела. Некогда наверняка белоснежная кожа прекрасных эльфов, изнеженная и мягкая, давно покраснела от нестерпимого жара, растрескалась и полопалась, точно переспевший фарфор в доменной печи. Крики доносились отовсюду, впивались в грудь копьями и стрелами, не давали продохнуть от страха и боли. Запёкшаяся кровь прилипла к булыжникам, содранные в агонии ногти то тут, то там мелькали в клочках земли или чужой коже. Смрад. Запах горелой плоти и ткани, запах крови. Будто всё вокруг сделано из киновари, будто всё вокруг сделано из рубинов и гранатов, и полыхает, полыхает, полыхает. Аэлирн двигался меж телами легко и непринуждённо, точно шёл по самой обычной улице, а не по трупам, не по ещё живым, но умирающим людям. И лицо его было страшным, довольным, холодным, жёстким, разгоняло холод по телу, откидывало прочь жар, которым пытался охватить меня адский пламень. Но он боялся Павшего, почтительно кланялся и лишь за его спиной вновь накидывался на эльфов и оборотней, на прочих Светлых, пожирая, уничтожая. А мой хранитель, о котором складывали столько жутких легенд, надвигался на особняк, стоящий на самой окраине. Только на него ещё не перекинулось пламя, только он остался нетронутым, но это было вопросом времени и, как я мог понять, тех, кто окажется внутри – их решения, их действия. И я подспудно знал, что увижу там, кого идёт навестить тот, кто восстал из мёртвых, кто прорвался в этот мир через все замки и запреты, кто сломал их, будто покрытые ржавчиной засовы. Мужчина не стучался, не ломал дверь, не сжигал её – она распахнулась сама, будто по собственному желанию, приглашая в приятную полутьму и прохладу коридоров и комнат, предлагая укрытие от адского полыми, что царствовало на улицах эльфийского городка. Слышались испуганные крики, плач ребёнка и женские всхлипы. Но и это не останавливало Аэлирна, добравшегося до желанного. Плащ его был испачкан золой и ржавчиной крови, местами – порван, а волосы медленно, но отчётливо темнели, будто седина отступала прочь, седина, которой никогда не было.
– Прошу тебя, уходи! Оставь мою семью в покое, – с надрывом, устало и, кажется, чуточку испуганно говорит мужчина, возникая в дверном проёме уже где-то на втором этаже особняка. – Они тебе ничего не сделали.
– Верно, – почти нежно улыбается Павший, касаясь бледной ладонью впалой щеки некогда любимого создания, проходясь по ней ногтями и оставляя розоватые полоски, – не сделали. Они мне не нужны. Но ты, ты, Дерек, не выживешь сегодня.
– Я убил тебя уже один раз. И убью во второй, – вспыхивает от злости мужчина и отпихивает от себя холёную руку. – А если понадобится – в третий.
Надрывный смех Аэлирна точно кнутом ударил по мужчине, по мне самому, пронзив тоской и полным отчаянием, сияющим от гнева и ужаса. Эхо подхватило клёкот и разнесло по дому, притихшему и замеревшему, заглянув в самые отдалённые и недоступные его уголки. Грохнула внизу входная дверь, и покой, шаткий, валкий, покачнулся под топотом десятков ног, под злобными криками, похожими на разъярённый лай гончих собак, которые взял след дикого зверя. Но этот зверь, это чудовище из глубин тьмы, не торопилось убегать и прятаться в нору, пещеру, гнездо – оставалось на месте, величественное и спокойное, хранящее на лице насмешливо-прекрасную улыбку, одним своим изгибом уничижающую всех вокруг, сравнивающую с землёй и ниже. Нельзя было напугать Павшего бранными криками и руганью, топаньем и целой армией. Точно божество он сиял праведным гневом, спокойным и мягким, но готовым в любое мгновение сорваться с цепи и обрушить свой огонь на весь мир, сжечь его до тла и дальше, до полного исчезновения, чтобы затем, из плодородной земли, вырастить новый мир, свой. Именно поэтому, когда Тёмные и Светлые, собравшись с последними силами, истощёнными войной и, видимо, сглаживаниями последствий визитов Павшего, ввалились на второй этаж и кинулись на бывшего эльфа, мне показалось, что сама материя содрогнулась от яростного, протяжного и прекрасного крика. Пламя охватило его, обступило со всех сторон, жадно и легко пожирая стрелы и магические вспышки. И мне казалось, будто я вижу в раскалённом добела огне не больше не меньше – феникса, который вот-вот раскроет свои крылья, возродится окончательно и уже ничто не сможет навредить чудесному созданию. Движения его рук, плавные, текучие, притягивали взгляд, завораживали, околдовывали, как и его голос, подёрнувшийся пеленой ярости и, кажется, досады. Именно досаду я разглядел в сапфировых глазах, когда пламя охватывало коридоры и лестницу, спешно удирающую «подмогу», Дерека.
