Когда я добрался до своего постоялого двора, дождь уже лил как из ведра: начиналась очередная летняя гроза. В рубашке и камзоле я промок насквозь. Человек, которого мне пришлось подкупить, чтобы найти место в гостинице, пригласил меня к кухонному очагу, посидеть у огня, надеясь, вне сомнения, еще на одну монетку. Я был рад принять его предложение — нужно было где-то тщательно обдумать то, что я сейчас узнал.
Я смотрел в пляшущие языки пламени. Итак, два десятилетия назад в Рольфсвуде сгорела домница и при этом погибли два человека. Судя по тому, что выкрикивала Эллен в Бедламе, она присутствовала при пожаре и видела, как сгорел по крайней мере один из тех людей. Не могла ли она повредиться в уме вследствие страшной трагедии? Но как тогда вписывается в эту картину нападение на нее? Хотя в очаге жаром дышали дрова, по моей коже побежали мурашки. А вдруг смерть владельца домницы и его подручного была не случайной? Что, если Эллен стала свидетельницей убийства и в Бедлам ее запрятали именно поэтому? Мне уже начинало казаться, что Барак, предупреждавший меня об опасности, был прав.
Тут мне пришло в голову, что ездить в Рольфсвуд, вообще-то говоря, и не стоит. Можно спокойно вернуться в Лондон, и пусть все остается как есть. В конце концов Эллен провела в безопасности девятнадцать лет, а если я разворошу старое убийство, то могу вновь подвергнуть ее риску.
Языки пламени над дровами в очаге поднимались все выше и выше. И вдруг они высветили снизу вырезанные на каминном заднике слова, заставившие меня вздрогнуть и едва не свалиться со стула.
«Не горюй: сердце твое принадлежит мне».
Женщина средних лет, стоявшая возле кухонного стола и закладывавшая в котелок разные продукты для похлебки, посмотрела на меня с удивлением.
— Как вы себя чувствуете, сэр? — поспешила она ко мне. — Вы вдруг так побледнели.
— Что это? — указал я на надпись. — Эти слова… вон там, вы видите их?
Повариха бросила на меня недоуменный взор:
— В нашем краю на задней стенке камина часто вырезают разные слова и фразы.
— Но что это значит? Чье сердце и кому оно принадлежит?
Моя собеседница вдруг встревожилась:
— Не знаю… может быть, жена мастера, изготовившего эту доску, умерла или же с нею приключилось что-то дурное… Сэр, вы плохо выглядите!
Пот струйками тек у меня по вискам, и я чувствовал, как раскраснелось мое лицо.
— Со мной случился какой-то непонятный припадок, — объяснил я. — Поднимусь-ка, пожалуй, наверх…
Кухарка с сочувствием кивнула мне:
— Это все наши тяжелые мысли: о проклятых французах… о том, как они плывут в Англию… Мне, признаться, тоже не по себе. Ох, сэр, скверные наступили времена…
Следующий день, уже четвертый, проведенный нами в дороге, не принес особых событий. Снова было жарко, солнечно и душно. К счастью, дождь не затянулся надолго и не размыл дорогу. Мы ехали через леса и мимо пастбищ и к полудню добрались до Питерсфилда, где и остановились передохнуть.
Облик местности вокруг нас начал меняться. Под ногами крошился мел, стало больше просторных полей, а дорога шла вверх на Хэмпширское нагорье. Движение на тракте сделалось еще более оживленным, и телеги впереди то и дело останавливались по звуку трубы, пропуская нас. Один раз мы заметили в поле проводивший учения отряд местного ополчения: увидев солдат, они разразились приветственными криками и принялись махать руками. На вершинах холмов все чаще обнаруживались высокие сооружения, толстые столбы поддерживали штабеля облитых смолой дров, и рядом непременно находился страж — сигнальные огни эти, насколько я знал, образовывали цепь по всем прибрежным графствам. Их зажгут сразу, как только заметят вражеский флот.
Однажды мимо нас проскакал почтовый гонец в ливрее цветов королевского дома, и на сей раз настала очередь солдат отступать на обочину. Барак проводил глазами всадника, исчезающего в облаке пыли, — должно быть, гадал, не везет ли гонец письмо от Тамазин. После этого помощник вопросительно посмотрел на меня. Прошлым вечером он заметил, в каком возбужденном состоянии я вернулся в нашу комнату, однако сделал вид, что поверил, когда я сказал, что промок насквозь: дескать, от этого меня и трясет. Вновь вспомнив надпись на заднике камина, я подавил дрожь. По какому-то чрезвычайному совпадению судьба подсунула мне ее именно в тот самый момент, когда я по-настоящему подумывал отказаться от расследования относительно прошлого Эллен. Я не верю в предзнаменования, однако надпись эта глубоко потрясла меня.
Около шести вечера мы остановились на поле. Как и в предыдущие вечера, нас ожидал там представитель местных властей: он стоял возле груды заранее нарезанных ветвей кустарника, предназначенных для ночлега солдат. Последний час барабанщик выбивал неспешный и ровный ритм, ибо люди очень устали. Посмотрев вперед колонны, я заметил напряженные плечи и поникшую голову Ликона. Переговорив с караулившим поле человеком, он приказал Снодину обустраиваться, после чего подъехал к нам.
