Мёльдерс уехал, оставив список курсантов, которые ему требовались не позже чем через две недели. В списке значилась и фамилия Даны, трижды подчёркнутая. До самого отъезда Мёльдерс ни словом не упомянул стычку в монастырском саду, но Штернберг чувствовал ядовитые и глумливые взгляды, бросаемые исподтишка стервятником.
Теперь чернокнижник знал его сокровенную тайну, и это было страшно – даже больше. Ужас по капле, медленной отравой втекал в душу, к ночи налившуюся смертельной свинцовой тяжестью.
Вконец измученный угрожающей неизвестностью, Штернберг обратился с вопросом к рунам. «Что её ждёт?» – хотел спросить он, но побоялся. Подумав, сформулировал вопрос иначе: «Что я должен сделать, чтобы уберечь её?» – и высыпал из холщового мешочка ясеневые пластинки с древними знаками под свет настольной лампы. Руны обратили к нему только один знак: «Одал». Как Штернберг ни ломал голову, не сумел понять, чем в его до крайности скверной ситуации может помочь Одал – мирная руна родового поместья, домашнего уюта. Взяв себя в руки, он принялся за рунический расклад на судьбу – и угрозу в раскладе представляла зловещая Хагалаз, а спасение – всё та же бесполезная Одал. Руны словно издевались над ним. С досадой Штернберг смёл сакральные знаки в ящик стола, будто никчёмный хлам.
Потом он лежал в кромешной темноте на ледяных простынях и чувствовал, что тяжело болен. Он сам без труда поставил себе диагноз. Его болезнь звалась страхом – не за собственную шкуру, которому он никогда не придавал особого значения, а непреодолимым обессиливающим чувством боязни за другое существо. Он впервые в полной мере испытал с ума сводящую силу страха за другого человека – хрупкого, беззащитного, такого нужного. Он тосковал по своему прежнему холодному спокойствию одиночки: близкие давно жили за границей, в безопасности и достатке, а Зельман был всё-таки защищён доспехами высокой должности. Штернберг дрожал всем телом от липкого озноба. Дана. Дана. Ну как, как же ты допустил, дрянное ничтожество, чтобы о ней узнал этот упырь? Как ты позволил этому вурдалаку раскрыть, что она значит для тебя? Зачем ты, недоумок, вообще затеял когда-то вражду с этой нечистью? И почему ты не пристрелил его сегодня? Побоялся за свою карьеру… Штернберг готов был завыть от ярости и досады. Дана…
Утром Штернберг сидел в здании на Принц-Альбрехтштрассе, в приёмной рейхсфюрера, держа на коленях чёрный портфель. Перед отъездом он поручил своему верному помощнику охранять курсантку Заленскую так, как будто эта девушка приходилась Францу родной сестрой, тот был далеко не в восторге от задания, но возражать, разумеется, не посмел. Внезапно высокие двери распахнулись, и из кабинета шефа СС вышел не кто иной, как Мёльдерс. У Штернберга разом онемели вцепившиеся в край портфеля пальцы, но он даже не поднялся при появлении начальника, глянул высокомерно и вызывающе. Мёльдерс лишь слегка прищурился. Никто из них не проронил ни слова. Они только смерили друг друга взглядами – будто пропороли штыками.
Штернберг подходил к дверям с чувством, будто в притолоке установлена гильотина, но едва переступил порог, у него отлегло от сердца: мысли сидевшего за столом человека не таили угрозы. Однако же, когда он сел напротив, Гиммлер положил перед ним какие-то бумаги.
– Как это следует понимать, Альрих?
Это были доносы двух курсанток школы «Цет» на Дану и отчёт Мёльдерса о психометрическом анализе. Штернберг вновь помертвел. Значит, вот чем занимался вчера падальщик до его приезда. Собирал кляузы. А вот и собственная поэма стервятника… Взгляд заплясал по строчкам. «Противоестественное влечение к представительнице низшей расы», тьфу ты, чёрт… Только не паниковать. Штернберг взял бумаги в левую руку и услышал далёкий голос Гиммлера: «Уберите от меня эту дребедень. Моя интуиция говорит, что носитель чистой германской крови и высших психических качеств не может заинтересоваться какой-то грязной славянкой…» Шеф ни слову тут не верит, во всяком случае, пока.
Штернберг растянул губы в пренебрежительной улыбке.
– Не убеждает. Рыхлая работа. Пустая писанина. Если б я собирался обвинить кого-нибудь в расовом преступлении, то потрудился бы предоставить настоящие доказательства, а не бабьи сплетни. Свидетелей, фотографии. А то, видите ли, «влечение», «преступное желание». Болтовня. Но доказательств здесь и быть не может, потому что всё это полнейшая чепуха, вы ведь и сами понимаете. Эта русская девица – сильный сенситив, и вчера мы с Мёльдерсом немного повздорили, решая, под чьим началом она будет работать. По-видимому, вот так неизобретательно он решил добиться своего.
– Мёльдерсу действительно требуется много ваших выпускников, – заметил Гиммлер. – Вам необходимо выполнить все его требования.
– Не думаю, что мне стоит это делать. Рейхсфюрер, я должен сообщить вам нечто чрезвычайно важное. У меня есть все основания подозревать штандартенфюрера Мёльдерса в государственной измене, – и Штернберг открыл портфель.
