– Когда-то давно, – шептал изверг, повернувшись к нему, – ещё до твоего рождения, мой славный юноша, была большая война. Мне было почти столько же, сколько тебе сейчас, когда я пошёл на фронт. Красивым молодым лейтенантом. Я командовал взводом таких вот гладкощёких розовозадых сопляков, – на сей раз стервятник не стал тыкать пистолетом в затылок водителю, чтобы не отвлекать того от дороги. – Они передохли в боях под Ипром, там, у окопов, в грязи и в собственном дерьме, все до единого. А я вернулся – контуженным, изуродованным. Отравленным газами. И знаешь, отчего всё? Оттого, что я не отступил вовремя. Всегда надо уметь вовремя отступать.
Каждое его слово сопровождалось слабым толчком воздуха, несущего сладковатый запах какого-то курева и гнили – запах разложения. Штернберга слегка подташнивало.
– Не беспокойся за своих пронумерованных выкормышей, юноша. Я им уже ничего не сделаю. Но есть там одна хорошенькая девчонка, которая ждёт не дождётся тебя, мой мальчик. Клянусь, я выпущу этой милашке внутренности. Запомнил, мой юный Вертер? Я где угодно её найду и выпотрошу, как рыбу.
Это была инъекция страха в самую душу. Дана…
Они ехали недолго.
– Эй, ты, щенок. Останови машину.
Автомобиль остановился на пустой дороге. К самой обочине глухой стеной подступал кустарник.
– Выходи, щенок. – Мёльдерс открыл дверь, вылез, держа под прицелом выбирающегося из машины неуклюжего от страха шофёра. – Спиной ко мне, руки за голову. А ты, мой дорогой юноша… – чернокнижник мгновенно перевёл пистолет на Штернберга.
Было пронизывающее, как вспышка, мгновение, когда они смотрели друг другу в глаза – у Мёльдерса глаза были бесцветные, словно старое зеркало, где на место разрушенной амальгамы подложена фольга. Две сокрушающих воли столкнулись подобно двум таранам. Руки сильно дрогнули. Два выстрела прозвучали одновременно.
Пуля вошла в обшивку сиденья рядом со Штернбергом, а Мёльдерс коротко пошатнулся и бросился в густые заросли. На секунду Штернберг почти потерял сознание – но уже в следующий миг со звериным воем кинулся следом, паля из пистолета и одновременно посылая вперёд ментальный удар. В ответ раздались выстрелы, а удар вернулся такой силы, что померк дневной свет. Тут же пуля зацепила оправу очков, и левая линза брызнула осколками. Штернберг упал, отбросил исковерканные очки, в ужасе прижал ладонь к глазам. Проморгался, поглядел на солнечно-зелёное месиво листвы. От энергетических ударов ломило всё тело, из носа струилась кровь. Кровь сочилась и по переносице из пораненной брови, зудела задетая осколками щека.
Штернберг отполз в сторону, полежал прислушиваясь. Было тихо. Он медленно, щурясь и прикрываясь локтем от веток, почти на ощупь вернулся к машине.
– Поехали отсюда, Йохан…
Уже к вечеру Штернберг приказал подчинённым все силы бросить на поиски бывшего главы отдела: Мёльдерс скрылся в тот же день вместе с несколькими своими преданными учениками, работавшими в подотделе чёрной магии. Их прощальным подарком мюнхенскому институту стал свирепый пожар, уничтоживший документацию чернокнижников – ту, что они не посчитали нужным взять с собой. Несколько позже Штернберг узнал, что они выкрали все бумаги по «Чёрному вихрю» из штаба Каммлера и взорвали лабораторию, где создавались образцы дьявольского оружия. Уходя, Мёльдерс очень громко хлопнул дверью.
В Вайшенфельде прошло первое общее совещание оккультного отдела, которое возглавил Штернберг. Он всё ещё находился в этом городке, вычислял с группой ясновидящих убежище Мёльдерса, когда нагрянуло известие о покушении на жизнь фюрера. В ставке Гитлера прогремел взрыв, несколько человек погибли, но фюрер уцелел. Кто-то считал это чудом, кто-то – проклятьем. Казни заговорщиков начались в тот же день, и одним из первых был расстрелян граф Штауффенберг, о котором Штернберг недавно умолчал в беседе с Гиммлером. По его сожалению о том, что замысел искалеченного полковника провалился, змеистой трещиной проползла досада на то, что он в своё время не назвал рейхсфюреру имени однорукого штабиста.
После полуночи он с несколькими подчинёнными сидел у радиоприёмника и слушал обращение фюрера к немцам. «Круг узурпаторов очень узок и не имеет ничего общего с духом германского народа… Мы сведём с ними счёты так, как это свойственно нам, национал-социалистам…» Эти слова долго потом звучали в сознании, словно припев: «мы сведём счёты… сведём счёты…» Штернберг думал не столько о Ройтере, которому наверняка грозили проверки гестапо, сколько о Мёльдерсе, прятавшемся где-то в горах Гарц. О доносе на столе Гиммлера. И о Дане.
К утру, после лихорадочных сомнений, Штернберг принял решение. В сущности, всё было очень просто – и невероятно трудно. Следовало заставить себя поднести драгоценную клетку к открытому окну и распахнуть её. У Мёльдерса и ему подобных никогда не хватило бы воображения уразуметь, что такое можно проделать нарочно.
