– Боюсь, вы неправильно меня поняли. Речи не идёт о воздействии. Я говорю лишь о ментальном досмотре. Я обязан убедиться в отсутствии у вас враждебных намерений…
– Я не понимаю, о каких враждебных помыслах вообще может идти речь, – возмущённо оборвал Штернберга Илефельд. – Каждый из собравшихся в этой комнате всецело предан отечеству, в полной мере осознаёт исключительную важность предстоящей операции и готов всеми силами содействовать её успешному исходу…
– В том числе и этот достопочтенный шляхтич? – насмешливо вставил Штернберг, приподнимаясь, чтобы получше разглядеть поляка, сгорбившегося на стуле за креслом генерала.
– Вас необходимо продублировать, – сказал Илефельд. – Это приказ рейхсфюрера. Господин Габровски – единственный человек, который, помимо вас, когда-то проводил исследования Зонненштайна.
– Я очень прошу прощения, господин оберштурмбаннфюрер, – донёсся вялый голос бывшего узника, – но я – верный подданный рейха. Я готов жизнью пожертвовать во имя фюрера и моей истинной родины, Германии, которая дала мне новую жизнь и веру в будущее…
Тонкие ноздри Штернберга брезгливо дрогнули; это не ускользнуло от внимания бывшего заключённого. Он с головой спрятался за креслом.
– Не смешите меня, пан Габровски, – холодно произнёс Штернберг. – Я знаю не хуже вас, что многие на вашем месте готовы без особых раздумий стать верноподданными хоть самого дьявола за лишнюю миску лагерной баланды.
Поляк блеснул тёмными запавшими глазами, но его заслонил поднявшийся Илефельд.
– Довольно. Герр Габровски зарекомендовал себя как отличный специалист, всей душой преданный делу рейха.
– Он обыкновенный предатель, – жёстко возразил Штернберг. – Я бы не стал ему доверять. На вашем месте, группенфюрер, я не допустил бы его присутствия даже на совещании, не говоря уж о самой операции. Тем более что он, по-моему, обладает незаурядными экстрасенсорными способностями… Дроги пане, что вы там забились, как крыса в щель? Прошэ тутай, – Штернберг, неприятно улыбнувшись, указал прямо перед собой.
Поляк поднялся. Он был довольно высок, широк в кости, но очень тощ – колючей, нездоровой худобой, – плешив и сед. Возраст его определить было невозможно: ему могло быть и едва за тридцать, и далеко за пятьдесят. Лагерь всех уравнивал в летах, ставя за шаг до смерти.
– Прошэ ближэй, – Штернберг поманил его пальцем.
– Простите, герр оберштурмбаннфюрер… я хорошо знаю немецкий.
– Догадываюсь. Возможно, уже гораздо лучше, чем польский.
Поляк никак не отреагировал на унизительную колкость.
– А ведь я в некотором роде заочно знаком с вами, пан Габровски. Ваши публикации по Зонненштайну – они произвели на меня впечатление, хотя уже тогда мне казалось, что вы как исследователь страдаете излишним романтизмом. Впрочем, сейчас романтизм вам уже вряд ли свойственен, не так ли, пан Габровски? – Штернберг тщетно ждал какого-нибудь эмоционального всплеска. – Ещё я хорошо знаком с вашим, так сказать, другом, который сдал вас. С профессором Кауфманом. Его до сих пор мучает совесть. Если ещё мучает. Он был очень плох, когда я виделся с ним в последний раз…
Штернберг готов был ввести стальной щуп своего сознания в сознание стоящего напротив человека, едва оно приоткроется. Однако поляка будто бы ничто не трогало. Серое его лицо с задубевшей морщинистой кожей, плохо выбритое, выражало лишь невытравимую тоску бесконечных «аппеллей» да готовность делать что угодно, хоть грязь дорожную поедать, лишь бы герр офицер не отходил нагайкой. Внешне это был сломленный, уничтоженный человек, которому было уже решительно всё равно, как и на кого работать. Удивляло безмерно, как эта человеческая оболочка добилась каких-то там невиданных результатов, позволявших отрекомендовать полумёртвого поляка как «отличного специалиста». Такое вопиющие несоответствие характеристики и наружности Штернбергу очень не понравилось. А худшим из всего явилось то, что бывший узник оказался сильным сенситивом и потому был наглухо запечатан для других ясновидящих. Ментальная скорлупа пана Габровски, вопреки его внешности доходяги, оказалась очень прочной. Штернберг раздражённо сказал:
– Я ему не доверяю, группенфюрер. Я настаиваю на его полной ментальной проверке.
– Повторяю, это недопустимо, – Илефельд скрестил руки на груди и поглядел в окно.
– Вероятно, несведущему человеку непросто понять, – с нехорошей ленцой в голосе заговорил Штернберг, демонстративно разглядывая поляка, нелепого и неуместного среди офицеров, как кочерга среди рапир, – но ментальный досмотр не предполагает никакого воздействия со стороны проверяющего. Процедура, в сущности, очень проста. Я бегло просматриваю сознание, как картотеку. Заметьте: просматриваю, не вдаваясь в подробности – я не хочу быть бестактным. Но, полагаю, присутствующим нечего скрывать, если все здесь преданы рейху именно так, как вы говорите, группенфюрер. Процедура абсолютно безвредна и занимает полминуты. Гипноз не обязателен. Я верно говорю, пан Габровски?
– Верно, господин оберштурмбаннфюрер, – безо всякого выражения ответил поляк.
