В часы бессонницы, когда шею начинало ломить от твёрдости слежавшейся подушки, он иногда доставал из чемодана – того самого, с
Эдельман попался навстречу на центральной лестнице штаба очень удачно, ещё до полудня. Штернберг столкнулся с ним нос к носу – что, впрочем, в прямом смысле едва ли было возможно, поскольку Эдельман, весьма высокий, был более чем на полголовы ниже Штернберга. Офицер воззрился совершенно пустым взглядом. Бессодержательны и бесстрастны были и его мысли. Он был идеальным притворщиком. Почти идеальным.
Штернберг слегка склонился к нему и тихо сказал:
– Слушайте меня внимательно. Сегодня ровно в два часа я жду вас у дверей церкви по соседству с кладбищем. Советую вам прийти одному. Ровно в два, вы запомнили? Если не придёте, я сочту вас самым распоследним трусом.
Следовало отдать должное Эдельману, самообладание у него было превосходное. Он даже не мигнул. Лишь коротко кивнул:
– Я приду, оберштурмбаннфюрер.
И он действительно пришёл. Когда Штернберг подходил к паперти, Эдельман уже стоял у резных дверей и смотрел на часы. Он был, как всегда, неестественно спокоен, но на сей раз за спокойствием чувствовалось глухое, тщательно подавляемое шевеление тяжёлой тревоги.
– Не желаете зайти? – Штернберг взялся за массивное ржавое кольцо на двери.
– Там заперто, я проверял.
– Ну, это вам так кажется… – Штернберг мягко потянул дверь на себя. В утробе замка что-то пару раз натужно щёлкнуло, и створка отошла с тюремным скрежетом. На лице Эдельмана показалось изумление.
Изнутри церковь казалась гораздо больше, чем снаружи. Серые колонны центрального нефа, составленные из каменных ростков разной толщины, тянулись к стрельчатым аркам и, истончаясь, взмывали выше, к бледным витражам и ребристым сводам. Пол был испещрён чёрно-белой геометрической мозаикой. Изредка под ногами льдисто похрустывали осколки цветных стёкол. Темнота дышала из боковых нефов запахом пыли и холодного камня.
Они пошли вперёд, оставляя следы в пыли. Скрип офицерских сапог казался в тишине церкви кощунственным. Штернберг стащил с головы криво сидевшую фуражку, и Эдельман машинально сделал то же самое.
– Зачем вы привели меня сюда?
Штернберг не ответил. Вскоре они остановились точно в средокрестии: впереди был алтарь, по бокам в обе стороны уходил в полумрак трансепт – почти все его окна уцелели, но были темны от пыли или копоти, а вверху светлел фонарь восьмиугольного купола. По полу змеился вписанный в восьмиугольник лабиринт, выложенный чёрными и белыми плитами. В центре его, как заветная цель, лежала белая восьмиконечная звезда, составленная из двух крестов.
Штернберг поглядел вниз.
– Мне это напоминает мозаику собора в Амьене. Следуя на коленях по ходам подобного лабиринта, амьенские грешники приносили покаяние.
Он опустился на одно колено, снял перчатки и ладонью стёр пыль с середины изображённой на полу звезды.
– Быть может, вы тоже хотите покаяться? – тихо спросил Эдельман, глядя на его склонённую широкую спину и узкий высокий затылок.
– В чём? – рассеянно откликнулся Штернберг.
– Вы полагаете, не в чем? – Эдельман не сводил глаз с его затылка: в золотистой путанице непозволительно отросших волос угадывался желобок на шее – до чего ладно в него уткнулся бы ствол пистолета… И вот эту мысль Штернберг почувствовал отчётливо. Но не обернулся. Эдельман облизнул губы и потянулся к кобуре.
– Вы отважитесь на убийство в храме? – по-прежнему не оборачиваясь, спросил Штернберг будничным тоном.
Эдельман вздрогнул и резко побледнел; рука его остановилась.
– Вот вы себя и выдали, – спокойно продолжал Штернберг. – Невозможно убить человека, не подумав перед этим хотя бы мгновение, верно? Вот в чём ваш главный просчёт.
Эдельман с руганью рванул пистолет, но в тот миг, когда он вскидывал руку, Штернберг успел обернуться, и нечто невидимое, но очень плотное с невероятной силой ударило Эдельмана снизу по запястью – грянул бесполезный уже выстрел, – и только офицер успел осознать, что дуло «парабеллума» смотрит ему в глаза своим бездонным тёмным зрачком, как тишину навылет пробил второй выстрел, и «вальтер» с окровавленной рукояткой упал на пол, а Эдельман, сдавленно взвыв, склонился, прижимая к груди раненую руку. Эхо выстрелов панически заметалось между колоннами и разбилось о рёбра сводов. За спиною Штернберга, где-то в алтарной апсиде, стеклянной капелью осыпались обломки витража.
