Часть этих слухов Хайнц считал чистейшим вздором. Однако вскоре случилось нечто такое, о чём ему не доводилось слышать даже в самых бредовых россказнях.
Это произошло на стрельбище. Хайнц поднялся с затоптанной травы, закинул за спину винтовку – и вдруг ему на плечо легла тяжёлая ладонь. Он подскочил от неожиданности: Штернберг исхитрился подойти совершенно незаметно.
– Я на десять минут отвлеку вас от вашего увлекательного занятия, – в своей усмешливо-вкрадчивой манере сказал офицер. – Вы не против?
Придавившая плечи рука мягко, но с силой развернула ничего не понимающего Хайнца и повлекла куда-то. Хайнц покосился на ладонь, лежавшую на его плече. На запястье офицера болталась престранная нелепая штука: верёвка с какими-то небольшими деревянными пластинками, явно самодельными. А на пальцах блестели дорогущие перстни: первый с большим бриллиантом, второй с массивным чёрным камнем, третий – эсэсовский с мёртво глядящим серебряным черепом, четвёртый с тёмным рубином.
Хайнц никак не мог подстроиться под неспешную, но размашистую походку офицера: в один штернберговский шаг укладывалось два человеческих, и Хайнцу приходилось унизительно семенить, чувствуя рядом самоуверенную, спокойную силу. Эта сила подавляла своей близостью, своим снисходительным вниманием и в то же время льстила столь близким присутствием. Однако, чем дальше они уходили, тем непонятнее и страшнее всё это становилось.
«Очень хотелось бы знать, куда мы направились», – подумал Хайнц.
– Никуда… Я думаю, – рассеянно произнёс Штернберг, и до Хайнца не сразу дошло, что эта фраза была ответом на его невысказанную мысль. В смятении Хайнц попытался сдержать отчаянную суету в своём сознании – ведь идущий рядом всё слышит, нельзя забывать – и даже зубами заскрипел от усилия, но мысли не желали повиноваться. В голове металось совершенно неуместное: «О чём же вы думаете?..»
– О вас, – порадовал Хайнца Штернберг.
«Зачем же мы вам нужны, – недоумевал Хайнц. – И почему именно наше никчёмное отделение новобранцев, а не какие-нибудь атлеты из элитной дивизии?»
– У вас слишком низкая самооценка, мой друг, это плохо… Почему именно вы? Окажись у меня сейчас под рукой рояль, я бы вам продемонстрировал почему. Вы знакомы с нотной грамотой? Отлично. Какая нота вам больше по душе?
«Идиотский какой-то вопрос, при чём тут ноты… Пожалуй, нота ля – в детстве мне казалось, что у неё цвет солнца».
– А вот это уже интересно, – заявил Штернберг, – ну-ка, вообразите всю гамму… Очень интересно. Знаете, я бы сказал, что в «до» больше пурпура, чем лилового, а «ми» – скорее аквамарин, нежели такая слабенькая лазурь. А в остальном с вами соглашусь. Вам повезло видеть звуки в цвете, и после этого вы ещё считаете, будто ни на что не годны – как вам, в самом деле, не стыдно.
Хайнц лишь обалдело хлопал глазами. Незнакомый человек запросто подтвердил то, что он, Хайнц, некогда безуспешно пытался растолковать преподавателю музыки.
– Значит, ваш преподаватель был бездарь. Но вернёмся к вашему вопросу. Представьте себе ноту ля. А теперь октавой ниже. А теперь двумя октавами ниже. А теперь всё вместе. Неплохо звучит, верно? Консонанс. Характеристика созвучий применима и к людям, вы меня понимаете?
«Пожалуй, да. Но люди в качестве нот, как-то… странно. Хотя, может, в этом и впрямь что-то есть…» У Хайнца уже голова кругом шла от услышанного: ну и командир достался их отделению, рассказать кому – никто не поверит. А ещё он внезапно осознал, что за время беседы не произнёс ни единого слова.
– И вы все ещё удивляетесь, почему я не тороплюсь что-либо объяснять, – с усмешкой изрёк Штернберг. Они успели уйти так далеко, что звук учебной стрельбы казался глухой трескотнёй.
Прежде чем Хайнц успел опомниться, офицер вдруг ловко сдёрнул с него винтовку и отступил на шаг.
– Расстёгивайте китель.
– Чего?.. – опешил Хайнц.
– Китель расстёгивайте. И сорочку, – спокойно повторил Штернберг и медленно, с тихим, но непередаваемо зловещим скрежетом извлёк из ножен кинжал – тот самый устрашающего вида несуразный палаш, насчёт которого частенько прохаживались рядовые.
– Что?! – Хайнц отшатнулся. Только что рядом был пусть и жутковатый, но такой проницательный, тонкий собеседник – и вдруг сумасшедший со здоровенным ножом. И с Хайнцовой винтовкой. Вот тебе и «ноты»…
Штернберг закинул винтовку за плечо и нетерпеливо прищёлкнул пальцами свободной руки.
– Мне долго ждать, сударь? Вас до сих пор не научили выполнять приказы?
Хайнц отступил ещё на шаг, не спуская глаз с длинного клинка. У него внезапно так застучали зубы, что он до крови прикусил язык.
– Послушайте, мой друг, у вас обе руки левые? Может, вам помочь? О Санкта-Мария, да на вас опять трясучка напала. Это очень быстро, совсем не страшно и почти не больно. Ну-ка, подойдите сюда.
– Ч-чего… не больно?..
– Ну, вы скоро сообразите, что от вас требуется? Я жду.
Хайнц принялся проталкивать пуговицы в петли, медленно подошёл, часто переглатывая.
