– Вы сначала полюбуйтесь на то, что они сделали с нашими городами!
– А что вы собираетесь сделать с целым миром? В той войне, которую вы нынче готовите…
– Победителей не будет? То же самое говорили, когда в воздух поднялись первые бомбардировщики.
– Но Соединённые Штаты…
– Верно, ведут аналогичные разработки в области вооружений. Именно поэтому наша задача – успеть раньше них.
– Европа…
– Напротив, вся Европа сама пойдёт за нами, когда в наших руках окажется оружие нового типа.
– А…
– И здесь вы заблуждаетесь. Нам будет значительно проще заключить мирный договор с западными державами, поскольку им нужна сильная Германия, способная противостоять Советскому Союзу.
– Чёрт возьми, прекратите! Прекратите читать мои мысли, вы мне слова сказать не даёте!
От колонн слабо отозвалось эхо, его тихий возглас утонул в холодной тишине. На минуту в церкви воцарилось тяжёлое молчание.
– Так что ж вы ничего не говорите? – спросил Штернберг. – Нечего?.. Зато у меня есть ещё пара вопросов.
– Я кое-что понял, – вдруг произнёс Эдельман. – Вы даже не столько карьерист – и уж, конечно, не безмозглый фанатик, – вы именно вот это: агрессивный идеалист. Самая скверная разновидность.
– Это диагноз? – ухмыльнулся Штернберг.
– Нет. Это приговор. Пуля ещё найдёт вас. Пуля из вашего собственного пистолета, в тот самый день, когда вы осознаете, насколько глубоко заблуждались. Чего я вам искренне и желаю.
– Благодарю. Но пророк из вас ни к чёрту. Пан Габровски заодно с вами?
Не дождавшись ответа, Штернберг подытожил:
– Ладно, всё ясно. Значит, может быть, и ничего. Но поляка я всё равно проверю. Теперь имею на это полное право. Что ж… – он не спеша обошёл Эдельмана по широкому кругу. – Только не надо источать такую ненависть, сударь. Мне ведь это может надоесть. Я ведь могу сделать и так, что вы ради меня жизнью будете готовы пожертвовать… Что, страшно? Не бойтесь, это довольно трудоёмкий процесс, а у меня мало времени.
– А вы всё-таки редкостная сволочь.
– Не спорю.
– Если у меня только появится возможность…
– У вас её нет и не будет. С этого момента я объявляю вас арестованным. За покушение на жизнь лица, находящегося при исполнении дела государственной важности. Не беспокойтесь, это в рамках моих полномочий. А если Илефельду будет угодно узнать подробности, и без меня найдётся достаточно людей, способных допросить вас. Пойдёмте.
Их теперь называли не иначе как «материал Штернберга».
Эти слова Хайнц услышал в тот самый день, когда его отделение, уменьшившееся со злосчастных тринадцати голов до вполне благополучного количества в семь человек, перевели из унылой кирпичной казармы в пристройку здания штаба. Так сказал один крутившийся поблизости офицер. «Материал Штернберга».
Никто не спешил объяснять рядовым, зачем они понадобились уполномоченному рейхсфюрера. Тем не менее каждый из них украдкой ждал перемен – в лучшую, разумеется, сторону, – и перемены и впрямь не заставили себя ждать. Отделение было избавлено от всех своих, и без того немногочисленных, обязанностей по роте и от присутствия на занятиях по мировоззренческой подготовке. Новое место обитания, под самым боком у штаба, отличалось высокими и узкими, словно в старом замке, окнами и опрятными разделёнными тумбочками кроватями вместо продавленных двухъярусных коек и расшатанных табуретов. Как по волшебству, откуда-то стали появляться небольшие ящики с так называемой гуманитарной помощью – тушёнкой, сухофруктами и настоящим шоколадом – раньше ни о чём подобном и слышать не приходилось. Каждый солдат получил новый комплект обмундирования – от прежнего оно выгодно отличалось качеством ткани, содержавшей большую долю шерсти, а ещё тем, что на левом рукаве кителя и шинели имелась ромбическая нашивка с руной «Альгиз», символом «Аненербе», словно бы возводившая неприкаянное отделение в какое-то новое, совершенно особое качество.
Командовал основательно урезанным отделением уже не пьяница Фрибель, а Франц Вайсдорф, тот молоденький унтер, что служил ординарцем у Штернберга. Самого Штернберга пока можно было увидеть нечасто.
Перемывание штернберговских костей быстро сделалось любимейшим занятием рядовых. С удовольствием смаковались многочисленные слухи, просачивавшиеся из штаба подобно аппетитным запахам с офицерской кухни. Ярым добытчиком и коллекционером этих слухов стал, разумеется, Пауль Пфайфер. Оставалось только догадываться, какие из приносимых болтуном Пфайфером сведений были хотя бы частичной правдой, а какие – плодом его шального воображения. Каждый вечер сослуживцы просили Пфайфера рассказать что-нибудь новенькое про командира – чтобы потом обсуждать услышанное, покуда на зубах не навязнет, – а Пфайфер и рад был стараться.
Говорили, например, что офицеры штаба все как один боятся Штернберга и стараются пореже попадаться ему на глаза. Поговаривали, что Штернберг умеет как лечить, так и насылать болезни одним прикосновением пальцев. Шептались, что у него есть чёрный чемодан в форме гроба, где хранится огромный ключ от ворот ада.
