В словах Фрая звучала такая ярая истовость, какую Хайнц слышал когда-то лишь на церемонии приёма в Юнгфольк[35], от сверстников, клянущихся в верности фюреру – и он не выдержал:
– А если этот псих прикажет тебе битого стекла наглотаться? Или застрелиться? Тоже выполнишь не задумываясь?
– Да ну тебя к чёрту, – обиделся Фрай. И добавил: – Он научил меня, как стирать взглядом с неба облака…
– Чего? – оторопел Хайнц. – Стирать… облака? Это как?
– На самом деле это очень просто, я тебе завтра покажу. Надо пристально посмотреть на облако и усилием воли заставить его рассеяться. Правда, это получается только с небольшими облаками. На крупные не хватит сил.
– А чему он тебя ещё научил? – тихо спросил Хайнц.
– Больше ничему.
– И тебе нисколько не страшно?
– А чего бояться? – изумился Фрай. – Здорово же.
– А вот мне очень страшно. Очень, – сказал Хайнц. И это было абсолютной правдой.
Штернберг торжествовал.
Никто более не сомневался в его проницательности, никто уже не решался с ним спорить, и никто не отваживался отдавать ему приказы, даже группенфюрер Илефельд – после показательного разбора дела Эдельмана генерал вообще предпочёл самоустраниться и покорно давал вялую отмашку любой инициативе Штернберга. Первым делом Штернберг вытребовал у него разрешение на ментальный досмотр всех участников комиссии, и только после проведения этой процедуры, наконец, согласился посвятить их в детали предстоящей операции.
Длинный стол был накрыт зелёным сукном, тяжёлые портьеры позади кресел тоже были зелёного цвета, и, вероятно, поэтому лица рассевшихся за столом офицеров имели нездоровый болотно-зеленоватый оттенок. Впрочем, последнее скорее следовало приписать к последствиям пресловутого ментального досмотра – ибо, вопреки заверениям Штернберга, процедура оказалась на редкость гадостной: то, как оккультист копался в предоставленной в полнейшее его распоряжение человеческой памяти, по грубости и унизительности больше всего напоминало смесь грабежа и изнасилования. Выпотрошив сознание последнего из командированных фюрером наблюдателей, Штернберг удовлетворённо осклабился и объявил, что отныне не опасается за благополучное завершение своей судьбоносной миссии.
И вот теперь он важно расхаживал перед большой картой центральной части рейха – как всегда, в чёрном мундире, лохматый больше обыкновенного – и витиевато говорил, размашисто жестикулируя. Подкупающе-приятный тембр его сильного чистого голоса вместе с особой звенящей приподнятостью тона сообщал нечто незыблемо-истинное каждому слову, и он походил на молодого жреца некоего древнего и могущественного божества.
Штернберг произносил всё то, что прежде повторял уже с десяток раз, и мысли его занимали отнюдь не вопросы о сущности Времени. Утром у него был телефонный разговор со Шпеером. Голос министра был глухим и вялым: Шпеер только что вернулся из поездки на фронт и говорил о молодых лётчиках, гибнущих в первый же боевой вылет, потому что курсанту теперь отводится меньше часа в неделю на тренировочные полёты; об аэродромах, заполненных истребителями без капли горючего в бензобаках; о бесконечных колоннах грузовиков, запряжённых быками; о заводах в прифронтовой зоне, которые восстанавливают неделями, чтобы запустить всего на несколько дней до очередной разрушительной бомбёжки. Упомянул он и о слухах о невиданном «чудо-оружии», ходивших среди солдат. А ещё о том, что фюрер на глазах превращается в развалину. Гитлер уже никому и ничему не желал верить и по любому поводу твердил: «Все кругом только и делают, что обманывают!..» Этот разговор оставил тяжёлое впечатление. Штернберг и прежде не особенно надеялся, что Шпееру или Гиммлеру, имевшим постоянный доступ в ставку, при наихудшем варианте развития событий удастся отговорить Гитлера от каких-либо непредвиденных скоропалительных решений. Теперь стало окончательно ясно – и тот, и другой лишь щёлкнут каблуками, даже если стремительно дряхлеющему – действительно, не из-за Зеркал ли? – Гитлеру взбредёт в голову взорвать Зонненштайн.
Штернберг едва находил силы сдерживать приступы лихорадочной спешки. Чем скорее он предстанет перед Зеркалами, тем лучше.
Внезапно он прервал свой монолог.
– Пан Габровски, спрашивайте, не стесняйтесь – вы так смотрите на меня, словно хотите что-то сказать.
Поляк смешался, после процедуры ментального досмотра он вообще шарахался от Штернберга, но, откашлявшись, всё же неуверенно произнёс:
– Позвольте, господин оберштурмбаннфюрер, я кое-что добавлю. Дело в том… Когда вы говорили о людях, чьей воле подчиняются Зеркала Зонненштайна, вы сказали почти всё… но не совсем всё. Вы разрешите?..
Штернберг снисходительно улыбнулся. Вдоволь покопавшись в сознании несчастного перебежчика, он больше не считал нужным уделять ему какое-то особое внимание.
– Разумеется. Мы вас слушаем.
