– Ну вот, так-то лучше. – Офицер вдруг опустился перед Хайнцем на одно колено. Левой рукой он распахнул на Хайнце китель и мышино-серую сорочку и расправил отвороты, а правая его рука, с кинжалом, уже словно примерялась, куда всадить ужасающий кусок полированной стали. Хайнц не чуял под собой ног. По кинжалу растекались отсветы палевых облаков, мешаясь с бледно-серым блеском, резко темневшим в готических буквах эсэсовского девиза «Моя честь зовётся верностью».
– А сейчас не дёргайтесь и не верещите, – строго велел Штернберг. – И не вздумайте мне мешать.
Одной рукой он крепко сжал вместе оба запястья Хайнца. В следующее мгновение лезвие коснулось груди немного ниже ключицы и выскребло в коже длинную и глубокую алую дорожку. Потом ещё одну, пересёкшуюся с первой – так что вышло нечто вроде буквы «икс». Боль пришла не сразу.
– Руна «Гебо», – тихо сказал Штернберг. – Одна из самых совершенных рун, потому что у неё нет перевёрнутой позиции, а значит, нет тёмного двойника. «Гебо» означает дар, примирение, объединение, милость, свободу. Это ваш знак.
Указательным пальцем офицер провёл по лезвию – тут же выступили алые капли – и своей кровью быстро намазал на груди Хайнца ещё одну руну – «Альгиз». Одновременно с этим будто невидимая горячая игла вошла в солнечное сплетение, устремилась выше, яркой огненной вспышкой взорвалась в голове. На миг Хайнц почти потерял сознание. Офицер же подался вперёд – Хайнц, совершенно ошалев, увидел перед собой круглое чёрное поле фуражки, почувствовал, как её жёсткий край ткнулся в щёку, и ощутил быстрое лёгкое прикосновение прохладного кончика носа и тёплых губ к горящим болью царапинам – в следующее мгновение офицер выпрямился, поднялся, ослабив хватку сильных пальцев.
Хайнц отпрыгнул подальше, запахивая китель, и со всех ног бросился от полоумного офицера – но споткнулся, услышав возглас: «Эй, герой, а своё оружие вы мне оставляете?»
Тем же вечером, незадолго до отбоя, Хайнц почувствовал себя плохо. Он ни на чём не мог сосредоточиться, навалилась вялость, в голове стоял туман. Едва вернувшись в пристройку штаба, Хайнц прилёг на кровать. Мутило, иногда закладывало уши. Мысли рвались и комкались.
«Он ставит на нас тавро, как на скотине. А вообще, похоже на обряд какой-то. Вроде посвящения. Псих. Что ему вообще от нас нужно?..»
Хайнц задремал, но вскоре проснулся от внезапной сильной боли в солнечном сплетении. В ушах слышался невнятный шёпот: он шёл будто со всех сторон, то почти стихал, то делался оглушительным. Хайнцу стало очень страшно. Он резко сел на кровати, принялся грубо растирать грудь, сорвал коросты, и по коже заструилось тёплое. Хайнц бросился к двери, но остановился на пороге. Помедлив, вышел в коридор и прислушался. В соседней комнате было неестественно тихо: ни смеха, ни болтовни, ни Пфайферова вранья, ни пошлых шуточек Радемахера, ни рассказов всезнайки Эрвина, ни губной гармошки Фрица Дикфельда…
Из комнаты вышел Вилли Фрай, уставился на Хайнца:
– Ты чего?
– Да так… Чего это там, уснули все? Тихо, как на кладбище.
Фрай смешно сморщил веснушчатый нос, будто собирался чихнуть.
– Нет. Просто сидят молчат. Не знаю… Может, боятся.
– Чего… боятся?
– Говорить… Понимаешь, мне вот почему-то постоянно кажется, что командир все наши разговоры слышит, – тихо сказал Фрай.
– Ну, это ты уже малость того, – Хайнц нервно хохотнул. – Этак, знаешь ли, и рехнуться недолго. Ему плевать на наш трёп, я тебе серьёзно говорю. Про него ж, наверное, чего только не думают. Он ведь чужие мысли читает, давно привык уже.
Вилли смотрел доверчиво. Он мало на кого так смотрел, он игнорировал тех, кто обычно смеялся над ним, изводил дурацкими вопросами на тему, знает ли он хоть что-нибудь о том, откуда берутся дети. Хайнц никогда не принимал участия в подобных развлечениях. Поэтому Фрай, помявшись, совсем тихо сказал ему:
– А знаешь, мне иногда кажется, будто он прямо за спиной стоит и в ухо что-то шепчет.
Хайнц внимательно поглядел на Фрая.
– И давно тебе это кажется?
– Дня два, наверное…
– А он к тебе ножичек не применял?
– Что?
– Ну, своим палашом дурацким тебе ничего не выскребал на груди?
– Он сказал, что это такой особый знак для тех, кто будет с ним, символ избранности, – гордо заявил Фрай.
– Чего-чего? – фыркнул Хайнц. – Так прямо и сказал? «Избранности»… Специально для тебя, небось, сочинил. А ты и уши развесил. Ты смотри, поосторожней с ним. У него явно с головой не всё в порядке.
– Неправда. Он самый лучший командир на свете.
– Если уж на то пошло, мы ещё и не видели, какой из него командир. Может, и не увидим никогда… Слушай, ему ведь, похоже, не солдаты нужны. Ему просто живое мясо нужно. Вот гляди, выпьет из нас все соки, и всё, капут. Он ведь вполне может. Рядом с ним стоишь – аж ноги подкашиваются…
– Ну и пусть, – сказал Фрай.
– Что – пусть? – не понял Хайнц.
– Пусть выпьет. Мне не жалко… – это было произнесено с такой искренностью и таким спокойствием, что Хайнца холодный пот пробрал. – Я хочу быть ему действительно полезным. Что прикажет, то и сделаю. Не задумываясь.
