– Вероятно, вам всё это уже известно, господин оберштурмбаннфюрер… Простите, если это будет не к месту. Есть такая старинная легенда о том, что в древние времена жрецы приводили на Зонненштайн подозреваемых в человекоубийстве. Если подозреваемые и вправду были виновны, Зеркала тут же лишали их жизни. Это, конечно, всего лишь легенда. Но она очень близка к истине. Люди, чья совесть нечиста, не должны даже пытаться вступать в контакт с Зеркалами. Это очень опасно. А в нынешние времена все люди настолько грязны энергетически, что любая попытка привести в действие машину древних может закончиться очень плачевно. Кроме того, Зеркала забирают энергию. Они способны обессилить любого человека и таким образом в конце концов убить его. А все современные люди энергетически сильно ослаблены…
Штернберг вдруг захлопал в ладоши, и поляк испуганно умолк.
– Браво, пан Габровски. Браво. Да вы, как я погляжу, действительно настоящий специалист по Зонненштайну. Вы произнесли всё то, что я счёл нужным опустить.
– Я только хотел предупредить…
В три длинных шага Штернберг приблизился к столу, склонился, с размаху упёршись в зелёное сукно ладонями, и в упор поглядел на вжавшегося в спинку кресла поляка.
– О чём вы хотели предупредить меня, пан Габровски?
– Господин оберштурмбаннфюрер… Речь идёт о вашей безопасности… Зеркала представляют большую угрозу, они энергетически истощают. Это всё, что я хотел сказать.
– За мою энергетику не беспокойтесь. О резерве я позаботился. Уверяю вас, мне с лихвой хватит.
– Но вы же…
– Что? Что я? – вкрадчиво, со студёной, снежной мягкостью в голосе спросил Штернберг. – Вы уж договаривайте до конца, пан Габровски. Мне ведь чрезвычайно интересно, а мыслей ваших я, как ни досадно, прочесть не могу…
В тёмных запавших глазах бывшего узника поблёскивали отсветы бесконечно далёкого, но горячего огня – Штернберг впервые заметил в этих припорошённых пеплом глазах такое живое и осмысленное выражение.
– Вы – эсэсовец, – почти шёпотом произнёс поляк.
– Да, я это, знаете ли, давно заметил. И что?
– Зеркала вас не примут. Зеркала не принимают… не принимают…
Штернберг перегнулся через стол и тихо усмехнулся прямо в ухо поляку:
– Преступников?
– Г-господин оберштурмбаннфюрер, да я вовсе не это имел в виду, – испуганно залепетал Габровски. – Никто из ныне живущих, абсолютно никто не достоин говорить с Зеркалами. По преданиям, только чистые, праведные люди могут безбоязненно прийти к Зонненштайну с намерением изменить мир. Но очевидно, что в наше смутное время на всём свете не сыскать столь совершенных людей. А жрецы Зонненштайна были аскетами, и они свято чтили жизнь во всех её проявлениях…
– Довольно, – оборвал поляка Илефельд. – Ваша пустопорожняя болтовня меня утомила. Высказывайтесь по сути, все эти куцые мифы оставьте для детей.
Штернберг, навалившись на стол, уставился в лицо потупившемуся поляку.
– Демонстрационной модели у меня при себе нет, так что придётся вам пока поверить мне на слово, Габровски. Проблем с практикой у меня никогда не возникало. Из сего следует, что либо Зеркала не столь уж разборчивы, либо я не такой уж преступник… Как вы считаете?
Штернберг вернулся к картам. Поляк смотрел на него с выражением столь беспомощного удивления, будто только что весь мир на его глазах перевернулся вверх тормашками и при этом продолжал существовать как ни в чём не бывало.
– Что вы на меня уставились, пан Габровски, так, словно я вам с позапрошлого года сотню марок задолжал? – злорадно поинтересовался Штернберг. – Хотите, скажу, какая ваша надежда только что издохла? Для этого мне даже необязательно копаться в вашем замусоренном сознании. Пусть, думали вы, пусть потыкаются, колбасники, всё равно у них, у мясников, ничего не получится, потому как рылом не вышли, не для их грязных лап священные древние знания… Ох, как вы ошибаетесь, пан Габровски. Знания эти исключительно для тех, кто проявил желание и волю ими воспользоваться. И разница между вами и мной лишь в том, что вы пассивно храните ваши драгоценные знания, а я их использую – заметьте, на благо моему народу. Суть, сила, жар намерения – только это для Зеркал имеет значение.
– Я вам не верю, – прошелестел поляк.
– Да пожалуйста, – запальчиво воскликнул Штернберг. – Чёрт с вами, сами всё увидите. Но вмешиваться в мои действия не советую, если вы хоть сколько-нибудь заинтересованы в длительности своего существования.
– Я так понял, в качестве энергетического резерва вы намерены использовать специально отобранных солдат? – спросил Илефельд.
– Именно, – кивнул Штернберг.
– Но их всего семеро – не маловато?
– Вполне достаточно. Здесь главную роль играет не количество, а качество. Или, если выражаться точнее, совместимость.
– Но они же совсем ещё дети… – пробормотал себе под нос поляк.
– Что? – резко переспросил Штернберг. – Что вы там мямлите?
Поляк промолчал, но все глядели на него, и он вынужден был продолжить:
