Значит, громить и грабить их пока что никто не идёт, – напряжённо подумал Феодосий. – Что впрочем, ничего не значит. Погань обязательно придёт грабить монастырь. Они всегда так делают. Хоть в Ирландии, хоть в Германии, хоть в Армении. И здесь будет то же самое.
– Затворить ворота! – велел Феодосий, оборотясь. – Помогите брату Григорию дойти до его кельи. Соберите всю братию в трапезной!
Благо, время как раз подходило к полуденной выти.
В трапезной, против ожидания, было тихо. Монахи – не миряне, с чего им шуметь да галдеть?
Чинно собрались, чинно уселись на скамьи, сложил руки на стол. Смотрели на игумена во все глаза.
Ждали.
Наконец, вошёл игумен, уселся во главе стола, оглядел стоящие на нем блюда и сказал негромко:
– Прежде, чем к выти приступим, надо решить некоторые… – он помедлил, подыскивая слово, которое бы лучше всего подходило, и, наконец, обронил почти по-гречески, – некоторые про́блимы (πρόβλημα).
И надолго замолк.
Оглядел собравшуюся братию.
Поняли не все. Но всем и не нужно было понимать. Обойдутся. Кому надо, тот понял правильно.
Кто-то смотрел отсутствующим взглядом. Кто-то откровенно таращился на выставленную на столы снедь. Кто-то ждал, преданно глядя на игумена.
– Первое, – сказал, наконец, Феодосий. – Надо сохранить имущество монастыря, – и пояснил в ответ на дюжину вопросительно-понимающих взглядов. – Да, я именно о пожертвованиях князя Изяслава Ярославича. Их нужно… скрыть. Спрятать. Схоронить. В общем, слово выберите сами.
– Так пещер в горе много, – пожал плечами отец эконом. – Там и схоронить.
– Так и сделаем, – кивнул игумен. – Второе. Наш узник. Он ни в коем случае не должен выйти из пещеры. Если мятежники ворвутся сюда, они ни в коем случае не должны его найти!
В ответ он услышал только согласное молчание. Монахи могли быть в чём-то недовольны своим игуменом, но тут все разом согласились.
– Сколько братьев его охраняют, отец эконом?
– Двое, – припомнил тот.
– Пристав ещё двоих, да посильнее, – подумав, велел Феодосий. – И пусть будут готовы проход к темнице завалить камнями и хламом. Он должен скорее умереть, чем его погань освободит.
– Понял, отец игумен, – склонил голову эконом.
– И, наконец, третье, – сказал Феодосий странно севшим голосом. – Отец Антоний.
Тут проняло всех.
Монахи дружно, как по приказу, вскинули головы и уставились на игумена.
– А… что – отец Антоний? – первым решился подать голос брат Агафоник. – Что с ним не так?
– С ним всё в порядке, – успокоил Феодосий. – Не стоит нарушать его уединение. Ни нам не стоит, ни поганым. Поэтому отцу Антонию не стоит ничего говорить о том, что грозит обители.
Монахи, обдумав, согласно склонили головы.
Теперь настало время и потрапезовать.
Феодосий наспех прочитал «Отче наш» и «Богородицу», благословил снедь на столе и коротко кивнул братии, разрешая трапезу. Некоторое время был слышен только стук ложек по дну резных чашек – монахи сноровисто черпали наваристую уху из днепровской рыбы, кашу, сдобренную конопляным маслом, хрустели капустой и яблоками.
Насыщались без лишней спешки, но и не медлили – кто знает, когда теперь наступит время новой выти?
Мирская суета неслышно и властно стучала в ворота обители.
А потом постучала уже и слышно.
Трапеза подходила к концу, когда дверь распахнулась и на пороге возник брат привратник.
– Отче игумен, там в ворота стучат.
Монахи сгрудились перед воротами. Феодосий подошёл и братия расступилась, пропуская игумена – его дело говорить с пришлецами.
– Кто тревожит покой святой обители?! – как можно более грозно спросил Феодосий, кивком головы вновь посылая Агафоника на сторожевую вежу.
– Монахи, отче, – раздался из-за ворот голос. – Двое нас, мы с Афона Подольского…
– С Афона? – недоверчиво переспросил игумен. – Из странствия идёте, что ль?
– Да нет, из Киева мы, от диковечья бежали, – жалобно ответил голос. – На Афоне нашем ворота заперты, опасаются отворять, вот мы подальше и бежали, думали, у вас тут спокойнее.
Феодосий глянул вверх. Агафоник кивал с вежи, показывал два пальца. И сразу же после этого – один палец и мотал головой. Что это значило, догадаться было легко.
– А третий с вами кто? – грозно спросил Феодосий. – Он мирянин, не монах!
За воротами недолго помолчал, потом раздался знакомый голос.
– Пусти, отче, это я, Суд… Судила, – запнувшись на некрещёном имени, выговорил он. – Тиун княж-Изяславль, из Берестова.
Тиуна Судилу Феодосий знал. И голос был вроде бы его.
– Отворяй, – велел он привратнику.
Это и правда был Судила.
Ввалившись в отворенную привратником калитку, он рухнул на колени перед Феодосием.
– Отче Феодосий! – воскликнул он. – Защити!
– От кого?! – непонимающе спросил игумен.
– Мятежники, – хрипло выговорил Тиун, не вставая с колен и глядя на игумена умоляющим глазами. – Они пошли в Детинец, бить княжьих людей, орут «Всеслав, Всеслав!».
Первая мысль Феодосия была: «Да ну, не может быть!». И только потом он кивнул в ответ на мольбы тиуна:
– Добро, оставайся. Встань, наконец, с колен. Никто не смеет посягнуть на святую обитель, – и спросил, помолчав. – Крещён ли, Судила?!
