– Ну да – дехкане. Крестьяне, значит. Так вот. Мы с ними считали-считали, считали-считали. Ну – вроде бы всё! Рассчитались, ударили по рукам. Здесь вот, в кафешке посидели, обмыли это дело. Разбрелись. Утром прихожу на склад к шести, как обычно, – сидит дедок старенький, в халате полосатом, кушак намотан, тюбетейка. Загорелый, сухой, как чёрная щепка. Ноги скрестил, галоши остроносые на нём. Старший. С узбеками приехал. Неприметный такой, прямо подросток. Но слушались его вся команда – беспрекословно! Тихо так скажет что-то на своём, и тут же кланяются ему, спешат исполнить. И вот он мне говорит – вы вчера ошиблись, когда считали. Не может быть, говорю. Мы же вместе считали несколько раз! Тут достаёт он из-за пазухи тетрадку. Школьную, замусоленную, сложенную пополам. Раскрывает, и давай мне снова рассказывать – приход-расход! Гляжу и не верю собственным глазам – точно ошиблись! Да ещё как! По-крупному! Согласился с ним, спрашиваю, что будем делать, а сам прикидываю – сколько надо «крыше» отдать за то, чтобы разрулили ситуацию, Мишка опять рот разинет, орать начнёт. Тоскливо стало. Тут он кушак снял, размотал и отдаёт мне пачку баксов. Бережно так, уважительно. Здесь пять тысяч, говорит. Я сперва не поверил, потом давай его благодарить, говорю – замечательный вы человек! Мудрый и справедливый. Смеюсь так… глупо и радостно. От таких геморроев меня старик этот избавил! Говорю – с меня ящик коньяка! Не надо, отвечает, пить – плохо, аллах не велит. А он с виду невозмутимый, только по глазам видно – тоже рад. Приезжай, говорит, к нам в Бухару, кок-чай угощу, дыня, пилав будим кушить. Тюбетейку поправил. А под ней кожа розовая, младенческая. Будто родился, надел эту тюбетейку и в ней по сегодняшний день, не снимая… Так забавно. Адрес у него взял. Хочу слетать в Бухару. Представляешь – вот мы с Мишкой вроде бы оба на русском разговариваем, но друг друга не понимаем, а тут – старый узбек, и так всё… по-человечески.
Валя пиво допил залпом, примолк, задумался.
Мишка влетел в кафе, кричать начал – какого хера вы тут жопы к табуреткам приклеили! Фура стоит, все вас ждут, мля! Руками машет, злой, как чёрт.
Валентин встал резко, даже стол сдвинул… Кружкой в висок его ударил. Коротко. Михаил рухнул, обмяк сразу. Кровища… Всё как-то… мгновенно. Валентин говорит мне – иди на склад, я тут один разберусь. Сел, голову руками обхватил. Потом мобильник достал. Руки дрожат. Сам не свой, потерянный… Тётки в кафе – повара, посудомойки – сбежались все, заголосили…
Так всё и было.
А куда мне идти? Я же прохожу как свидетель по этому делу.
Я сейчас встану с койки, но не резко. Спокойно опущу ноги на коврик и встану. Даже настольную лампу включать не буду. Она экономичная, но пока проморгает до ровного белого сияния – глаза опухнут.
Приноровлюсь к новому дню, включу компьютер, напишу письмо – так, мол, и так… разэтак! Очень рад… ну и чего там полагается в таких торжественных случаях. Надо форму заполнить в Интернете. Только выбрать с цветами или кошечками. Или вот – с лирой, музыкальным инструментом. Наверняка гитара в каких-то виньетках-завитках найдётся. Вообще в тему!
Может, стихи. Хорошие. Любые. И подписать – Лермонтов, даже – Пушкин. Замахнуться! Он книжки всё равно не читает. Надеется на мощь собственного интеллекта.
Сейчас вздохну глубоко. Получилось очень глубоко. Шумно. Голова всё-таки отплыла. Слегка подташнивает. Что же я к ночи-то надумал? Ладно! Письмецо накатать к юбилею известного барда.
Творчество его, может быть, не так широко и массово, как глубоко и пронзительно. В узких кругах известен. Есть чем гордиться, наверное. Я не музыковед. Когда-то был редактором информации на радио. Певцом эфира. Привели пьяненького паренька. Кудрявого невообразимо. И с перегаром. Оказалось – «химия» у него на голове. Перегар устойчивый, неистребимый.
В кабаке прирабатывал он тогда. Пару песен было хороших. Афган, суровая романтика. С элементами мылодрамы. Потом ещё несколько написалось у него.
Стал выдавать его в эфир. У меня тогда был широкий доступ. Ввёл его в разные кабинеты, он стал мелькать на каналах. Тогда ещё слова «неформат» не знали. Просто попсу сливали. Мочеиспускательные прямо каналы. «Алые розы, белые розы, беззащитны шипы»… Со всех сторон. Ушещипательные шлягеры!
Он мне как-то и говорит: а что, если ездить и деньги зарабатывать. Концерты устраивать. Деньги пополам. Паритет. Ну и ты – импресарио! Директор, то есть. Чего директор? Двое нас – всего!
Я согласился. Он тогда бросил пить по моей просьбе. Года три не пил. Но «химию» всё-таки долго наводил. Практично, говорит, особенно вдали от дома. А мне как-то странно. Я крашеных да «завитых» мужиков до сегодняшнего дня не приветствую.
Начались совместные поездки.
