А когда гастроли начались, стоишь в кулисах, столы ломаные, плакаты скучные, пыль клубится в свете прожектора в несколько культурных слоёв, в зал столбом валит. Волнуешься, как пройдёт, чтобы голос не сорвал исполнитель. Слегка занавес отодвинешь, подглядываешь не дыша. Темно, тихо, слушают зрители. Лиц не видно, только глаз вдруг чей-то блеснёт, зубы…
Нет, не из-за денег, а так – волнуешься по-человечески.
Когда пели для шахтёров, каски нам дарили, стулья – на мебельной фабрике, пилотки солдатские тоже. Цветы – изредка. Где выступаем, то и получаем. Жаль, доильную установку не вручили на заводе. Мы там тоже концертировали. Я бы её вдул за полцены. С концертов навар невеликий.
И уж где мы только не пели-выступали! К Уралу практически подобрались из средней полосы. В отрыве от семьи, цивилизации. Три года отъездили в разные Переплюйски и Мухосрански.
Сумки, узлы, а в них – весь кочевой сервис. И смена белья, и парадный костюм для выхода на сцену – объявлять и кратко вводить в курс дела про менестрелей и бардов, естественно, пока зрители рассаживаются в зале, утихают. И афиши, и кипятильник, и кубики бульонные. Гитара в футляре – кормилица. И мы, два страдальца, навьюченные всем этим добром. Гостинички убогонькие, пахнут хлоркой, котлетами из хлеба, выгребными ямами.
Тоски – не было. Грела перспектива будущей известности, раскрученной популярности – и хороших заработков, не без этого.
Реально по-другому – «Тяжела и неказиста жизнь эстрадного артиста»!
И вот он уехал от своей жены к чужой. В Москву. Из нашей провинции сонной. Купил красную розу, стоял в тамбуре, курил. Волновался. Глаза влажные.
А я – остался. Точнее – вернулся в провинциальное болотце.
Он мелькать начал. Интервью давать наловчился – как шёл по улице, увидел вывеску «Телестудия Останкино», зашёл, спел и стал знаменитым исполнителем собственных песен. Человек-легенда.
Мыкался там по съёмным углам. Женился несколько раз. И так, приживал с гражданками. Но – это его личное!
Надолго мы разбежались. Только слухи долетали – сильно пьёт, бедствует, но как-то крутится. Москва!
А вот надо же – полтинник ему приспел! Фото замелькали, в обнимку с гитарой. Без «химии», улыбается, мол, всё хорошо, и не верю, говорит, что песни от плохой жизни пишутся! Уж года три, наверное, как ни одной не написал. Но я всё равно рад за него.
Всё-таки успел сколько-то песен насочинять, на хлеб видно, хватает…
Что там за окном? Снег разлёгся, как пьяный в луже. Противный, ненужный, но не отмахнёшься, ничего с ним не поделать – терпи. Пока сам не исчезнет. Надо ждать, подлаживаться с одёжкой под капризы весны.
А вроде недавно так хотелось запаха свежести, снежной белизны. До головокружения.
Снег кружится, и голова вместе с ним уносится куда-то, тает снег и что-то отпускает внутри, не так жмёт. Смеёшься стоишь! Потом задумаешься и молчишь. Общее настроение есть, а мыслей особенных – нет. Меланхолия. Молчишь целыми днями, никто не отвлекает. На радостях замарали снег, перемесили в чёрную кашу. Конечно! Столько желающих. Не скоро опять захочется.
Голое всё, сиротливое, одинокое. Тихо. Маячу у окна, тюль спину накрыл саваном, и будто пыль падает на пол, на плечи, подоконник. Щекочет, оседает. Время не течёт – пылится.
Стоянка. Вот сюда он примчался, бард. На арендованной машине. Месяца три тому уже как. На пару дней заскочил в наш обморочный городишко. Созванивались долго, какие-то дела отвлекали заезжего гостя. Вот зеркала сняли во дворе на стоянке, возле дома его детства, а машина в аренду взята. Пока уладил формальности, штраф оплатил.
Дорого получилось, печалился он тогда очень, просто плевался, про ворьё негодовал возмущённо. Будто с Цереры прилетел, а не из столицы. Опять давай созваниваться. Так все дни. Думал – не свидимся. Назавтра уезжать ему. Поездом, вагоном СВ.
Прилягу-ка снова на коечку. Так сподручнее вспоминать.
Я бздобу тогда купил, надеялся чаю с ним попить. Всколыхнуло меня вдруг, завспоминалось. Аж давление вверх попёрло.
Пыльцу серенькую кое-где смахнул. С экрана телика: Липкая она там, цепкая, как скотч. Запыхался даже. Сильно не готовился, но всё же.
Он подниматься не стал ко мне на седьмой этаж. Пришлось спускаться. Иду, как Гагарин по ковру – шнурки хлюпают не завязанные, куртку накинул, налегке.
Они все вышли из машины: сын, уже взрослый, с девушкой своей, родственник жены от того же брака, что и сын. Жена по последнему браку. Пигалица с железной хваткой.
Он сам вышел. Бледность такая в лице. Одет неброско, прилично. Очки, черты лица тонкие, интеллигентные – бард.
Обнялись все, расцеловались. Ручкаемся, громко интересуемся друг про друга. Лыбимся вовсю, а глаза отводим.
Вечер, восемь часов, будний день. Девятиэтажки вокруг обступили. Бесплатное кино, все в кухонные окна выперлись. Нависли тётки корпулентные ядрами грудей над нами, хмурятся строго, ничего не упустят, ничего не простят!
Вороны тогда чего-то заполошили. Чего им опять не так? Всё умничают!
Хорошо, фотоаппарат дома на столе оставил.
