Пригласил он меня тогда на юбилейный концерт, в Кремлёвский концертный зал. Так и сказал, торжественно, с пафосом: мол, считай, что это – официальное приглашение! Как бы я без тебя? Не смог бы достичь таких высот! Жду! Обещал мэтр исполнить песни барда. Обе две. Много и других там звёзд и искорок от звёзд. Шоу! Ну – пока старик! Даже Кобзон участвует.
И давай снова – обниматься, по спине чувствительно хлопать друг друга.
Свернули «массовку» очень быстро. И они – за поворот, скрылись стремительно. Будто и не было. Постоял. Чувствую – подмерзаю.
Вернулся домой, и навалилось как-то сразу. Пустота, тишина.
Странно даже немного. Мы же оба этого хотели – тогда, в начале. Что случилось потом? Помог на старте и отошёл. Три первых, может быть, самых трудных года. Дальше он один бился, без меня. Достиг желаемого, но без меня. И пригласил порадоваться вместе. Чего же я ждал? Золочёную карету возле подъезда, пахнущую несвежей тыквой, чтобы отвезла в ВИП-ложу? И он будет представлять меня всем этим звёздам, а я – улыбаться натужно, кланяться. Вот это – зря!
Прийти кстати – наука, а уйти вовремя – искусство. Из спорта, с работы, из гостей. Популярность оставить. Встать и уйти. А уж из жизни – и того сложней! Именно – вовремя!
Почему так грустно? Вершина пройдена, и потащило коварно вниз, на разгон? Что больше удручает – моё «Я» или его успех? Грустно, вот и всё. Пропасть, ущелье, как до крутого перевала. Понял – вдруг сразу и именно – тогда.
Стоял у окна, думал, пылинки невесомые ловил в ладошку.
Ну и потом – виза, дорога в оба конца, спать где-то надо. Кушать. С чего? С пенсии? В долги влезть? А как отдавать?
Дело даже и не в Кобзоне Иосифе Давыдовиче. Хотя он тоже примелькался изрядно. Но – кому что нравится. Что-то вот в тот самый миг окончательно отщёлкнуло меня от истории давешнего закулисья. Будто спрыгнул с лямок, освободился и больше на стропах не зависаю. Оказывается, столько лет из головы не выходило, где-то рядом присутствовало постоянно.
Вороны шумят на крыше напротив. Серые сюртуки, чёрные ермолки нахлобучили. Ходят, крылья распустили, жарко им, орут. Глазки хитрющие поблескивают! Нострадамусы пернатые! Скликают тёмные силы, тревожат, будоражат, пророчат. Воруют прежнее чувство, как колечко золотое.
Кого там чёрт принёс на мобильный телефон? Вздрогнул. А… вдруг! Вот чудо-то будет!
– Вы не передумали? Даже вздрогнул от неожиданности.
Из больницы это. От волнения не сразу понял.
– Нет, что вы. Да, я узнал. К часу в понедельник? Да, помню, корпус пятнадцать.
– Кардиограмму не забудьте, наркоз будет общий. Слабенький такой, в вену, но общий наркоз. Уснёте, а потом проснётесь, и уже всё позади! На коечке полежите недолго. Грубую пищу не ешьте с обеда в воскресенье. Соки, вода. Если стошнит, знаете? Понятно. Я помню, да, в прошлый раз. И за руль потом не садитесь. Нет, руля у меня нет. Желательно, чтобы вы с кем-то пришли, не один, чтобы. Ничего, я сам – один, да. Ну и день к тому же рабочий. Ничего, полежите здесь, да. Отойдёте. Слово тревожное – «отойдёте», подумалось вдруг. Хорошо, полежу. Мне некуда спешить. Не забудьте. Ну, что вы! Всего хорошего, угу, и вам, да. До свидания!
Звонят, волнуются.
Как там, в столице? Переживают участники, уже наверняка репетируют. Волнуются, толпятся, в список заглядывают – кто за кем, каким номером? Красивые! Аппаратура, микрофоны… раз-раз-раз… раз-два-три – даю настройку! Как пройдёт?
Там же Кобзон и другие, тоже уважаемые артисты. Даже есть официально заслуженные. В авторитете!
Мне-то что? Он уехал, барин, три месяца – как один день. Даже с днём рождения не поздравил, с Новым годом. Занят! Конечно, такое шоу соорудить! Не пуп царапать! Исполнителей собрать, зрителей завлечь. Приятно работать, когда зал великолепный, битковый аншлаг, и денег, небось, чемодан на всё это необходим – полный. Алюминиевый, лёгкий и надёжный, как самолёт, охранник наручником прикован, чтобы не выдернули.
Серьёзно всё, без улыбок. Улыбаться потом – когда шоу начнётся. Браво! Бис!
По ящику покажут! Чего уж. Даже лучше. Тахта-Тапочки-Телевизор! Поболеем с помощью – ТТТ. Что ещё делать в палате.
Снег – молоко разбодяжило водой до синевы. Сосед припарковался, ругается, вляпался, не может отскоблиться. Ожесточённо счищает ботинок, ногу выворачивает, стервенеет. Даже ворон перекрикивает, такая страсть обуяла.
Голова у вороны плоская, как подушка утром. Такие затылки есть. Неприятные, мне не нравятся. И сразу переходит в клюв. От как горланит!
Оседлать бы ворону, домчаться до столицы…
Что же я думал с утреца-то сделать? Господи, как койка-то скрипит. Кричит – во весь голос…
В понедельник Виталий Сергеевич Стешин умер на операционном столе, не приходя в сознание.
Он прилетел рейсом из Дублина. Высокий, сухопарый господин в шляпе с узкими полями из итальянской соломки ржаного цвета.
Три часа полёта над Испанией, Францией, морем, горами. Влажная прохлада, переменчивая, ветреная погода остались позади.
