На фоне ветвистой, как хитросплетения судеб, яблони, на руках жены любимая белая болонка её матери, тоже улыбается в объектив из-под задорной чёлочки.
Болонка по имени Крошка.
У жены короткая стрижка, светлые волосы. Он закрыл глаза, вспомнил множество мелких деталей одежды, её походку, смех, поворот головы, родинки в лишь им двоим ведомых местах.
Жена умерла. Какое банальное слово – ушла… Онкология. Болезнь сожгла её мгновенно. Оставила восковым, жёлтым пятном. Невесомым, холодным, изменившимся до неузнаваемости. Отстранённо чужим. Почему? Чтобы вспоминать ту, другую? Сильную, улыбчивую, тёплую. Запоздало оценить, как она была прекрасна!
Она ушла. И не вернётся, поэтому он боится произносить вслух это слово. Нет же! Её нет, она не ушла, её попросту нет! А мысли не оставляют его в покое. Они приходят к нему по-разному и бывают острыми до боли, грустными, меланхоличными. И вдруг возникает бессильное возмущение – за что? Мне? Именно мне! А когда он сильно устаёт, настраивают на философствование, отстраняя от всего, что рядом, делая его нереальным.
Он был эгоистичен, собственник, думал, что позволяет ей любить себя, а оказалось, что единственная, кого он любит – эта спокойная, улыбчивая женщина. Он не заметил, когда в нём произошла эта метаморфоза. Просто с ужасом почувствовал в один миг, когда её не стало. Как дорого заплачено за это прозрение.
Флирт с другими женщинами. Суетливые интрижки на фоне самолюбования. Воспоминания эти унижали его сейчас и вызывали запоздалую, сильнейшую досаду на собственную глупость. Ведь вместо того, чтобы ценить каждый совместно прожитый день, он транжирил бездумно время. Их общее, как оказалось – бесценное, такое короткое время.
Самое коварное в старости – медленное завоевание ею всего такого привычного, с чем свыкся за жизнь. Можно ли привыкнуть к жизни настолько, что потом она будет вызывать сильнейшее отторжение? Загробный мир не может вызвать разочарования, потому что он по-настоящему неведом, а вот смерть, как и всякий переход в другое качество, обязательно вызывает разочарование. Освобождение как этап завершения одной крайности и начало иных иллюзий. И так без конца, потому что вариации бесконечны, как сама жизнь.
Он вспомнил, как умирал отец. Широко и беззвучно открывал рот, прикрыв ресницами ввалившиеся глаза, и так был похож на морское существо, выползающее на сушу, но ещё без лёгких. И едва уловимый запах старческой кожи, тлена, несвежей птичьей клетки.
Это была глубокая старость, и уход был облегчением для отца и близких. И всё равно, жизнь так коротка, что детство так толком и не заканчивается.
Когда приходит понимание – вот она, старость? Разве возможно назвать точно день и час? Это же не повестка, не телеграмма на казённой бумаге. Это происходит постепенно, словно вода подтапливает высокий берег, крадётся незаметно, своевольно, чтобы в какой-то момент хлынуть катастрофой, явственно дать почувствовать: а ведь я – старик!
«Встать к кресту, помолиться? Это похоже на казнь. Жажда увидеть казнь воспитывается с детства, с момента приобщения к распятию. Монолог в одиночестве – первый шаг к Богу? Нет, я не готов быть искренним с ним на встрече. Значит ли это, что уйду не скоро и буду мучиться долгим, бесконечным раскаянием?»
Он никогда не задумывался о том, кто из них уйдёт первым, и болезнь жены поначалу его не испугала. Воспринял с молчаливым внутренним возмущением, оно не могло никак раствориться в жгучей влаге невыплаканных слёз, потому что случившееся казалось ему вероломством. И медленно разъедало прежнюю уверенность в чём бы то ни было.
Если бы они прожили вместе долгую жизнь, до глубокой старости, забывая, с чего же всё начиналось, теряя остатки памяти, становясь обузой друг для друга, теряя терпение от одного лишь присутствия рядом немощного старика… старухи. Тогда её уход он воспринял бы по-другому?
Не бывает в этом месте сослагательного наклонения.
Скорая смерть была похожа на катастрофу, словно жена у него на глазах вдруг оказалась под колёсами большого грузовика. Или рухнула в океан вместе с другими пассажирами. Нет, погибла в результате взрыва. Не так мучительно, как тонуть или сидеть в кресле рассыпающегося самолёта и дожидаться смерти, понимать с ужасом, что она пришла и ничего уже не изменить. Так ли важны эти размышления сейчас?
Он думает об этом с болью. В памяти возникают целые куски их жизни, всплывают слова, обрывки разговоров. Самое поразительное – начало внутреннего монолога, обращённого к ней. Мгновенное прорастание, появление из небытия образов. Ещё не до конца явных, но созвучных чему-то глубинному внутри. Казалось бы, уже уснувшему, далёкому от того, чтобы удивлять, вызывать смех, улыбку, забывать в этот миг о времени, восторгаться чьим-то остроумием, какими-то звуками извне, откликаться на них. Но ведь её уже нет, а он разговаривает с ней, словно она по-прежнему рядом.
