«Как удивительно мы можем быть открыты и искренни в этом. И так редко, коротко, и такая после этого наплывает пронзительная грусть, граничащая с тоской! Можно быть одиноким вдвоём. И если нет рядом близкого человека, значит, я вдвойне одинок? Искренность в некрологе непозволительна. Может разорваться сердце».
Он увлёкся музыкой. Серьёзной, классической музыкой, хоть и плохо в ней разбирался. Только инструментальной музыкой в исполнении лучших оркестров, избегая сольных партий, особенно женских. Получилось само, что он потянулся к звукам. Садился, надевал наушники, закрывал глаза, добавлял звук и слушал. Сначала это был хаос, железный скрежет невиданного космоса. Космос обступал его, проникая в каждую клетку существа. Начиная понимать, что тишина, заполненная хорошей музыкой, перестаёт быть молчаливой пустотой. Потом он стал узнавать, предвосхищать какие-то ноты, целые куски композиций.
Нет ничего ужасней пустоты, молчаливой пустоты, потому что ты перестаёшь быть собой, погружённый в этот вакуум.
Потом он возвращался к рутине повседневного и понимал, что высшая степень одиночества – когда ни с кем не хочется об этом говорить. Да и не с кем.
И однажды наступал такой миг отчаяния, что он начинал исповедоваться тому, что видел, что окружало его. Он начинал с ними молчаливый диалог, лишь бы поскорее облегчить свои страдания. Потом спохватывался, вспоминал о единобожии и думал: «Как велика в нас власть пещерного человека! Сильнее, наверное, только гравитация, её бездушная власть. Боль порождает растерянность, и люди спешат получить спасение в молитве, а когда это не помогает, становятся философами. При этом не все признаются, что атеисты. Стесняются греха минутной слабости?»
Временами ему начинало казаться, что не с ним приключилось это непоправимое горе, да и то лишь на короткое мгновение, сейчас этот кошмар прекратится. Вновь возвращалось щемящее чувство утраты. И уже не оставляло, словно исподволь, но жёстко и безжалостно приучая к этой мысли, чтобы ранить долго, не давая возможности забыться в суете мелких забот, напоминать постоянно о себе, не примиряя с каждодневным существованием, раздражающим бытом, сразу ставшим плоским и огромным, как пустынный и неопрятный берег океана во время большого отлива.
Тогда он понимал, что это и не жизнь была вовсе, а лишь ожидание, преддверие чего-то простого и ясного. Пожалуй, самого важного конечного смысла прихода сюда, пребывания среди других людей. Тогда то, чем он был отвлечён, казалось уже незначительным эпизодом, временной необходимостью, которую надо просто перетерпеть, выждать, и наступит самое главное – они снова будут вместе. Это будет наградой.
Как сильно в нём в последнее время возникала временами эта жажда – вновь оказаться вместе. Должно быть, от нереальности желания. Огромного, граничащего с безумием, вне времени, внутри какого-то другого, неведомого прежде пространства, заполнившего все уголки его сознания. Молчаливого и беспредельно опасного пространства, где каждый шажок может стать последним, невозвратным, погружая в трясину безвременья, оставляя один на один с безграничным ощущением горя.
Тогда приходила ясная мысль, что и его смерть однажды из стопроцентной вероятности превратится в стопроцентную реальность. Это лишало его покоя.
Он понимал запоздало, что невниманием обижал жену, но она была деликатной, не подавала вида. И в оправдание он убеждал себя, что в каждом человеке дремлют разные ипостаси: шуты, террористы, умники, рохли, злодеи и добряки, гении и маргиналы, поэты и сонные тетери. Знать бы, кто из них сейчас явится миру. А проблема в том, что понимание в нанесённой обиде, боли, равнодушии и невнимательности приходит не в одно и тоже время к обидчику и обиженному. И тогда это непоправимо ранит особенно больно.
Если бы он стал говорить об этом вслух, его сочли бы ненормальным, и он предпочитал молчать.
Осторожно поцеловал фотографию. Бережно поставил на столик у кровати.
Жена умерла в январе. Ей было за пятьдесят, она была моложе его на два года.
Они так странно познакомились – в супермаркете. Он вдруг вызвался ей помочь, много смеялись. Они тогда много смеялись. И через три месяца, к обоюдной радости, обвенчались. Это было так естественно тогда.
Он почувствовал жажду. Налил в стакан из кувшина на столике, выпил с наслаждением прохладной воды. Из целебного источника, особенно вкусной сейчас воды. Он понял, что именно этого хотел, давно, с той самой минуты, когда решил прилететь сюда.
Вышел на балкон, глубоко вдохнул ночной воздух.
Со склона открывался красивый вид на ночной город внизу. Всемирно известный курорт, знаменитая минеральная вода, целебные источники.
