Ночная прохлада, свежесть в горах. Город с трудом остывал от дневного зноя. Казалось, что над домами, улицами, деревьями колеблется горячее извержение. Растекается вязкой тёмной массой. Она искажает, смещает очертания, лишая чёткости рисунок ночного неба, огней, жемчужин звёзд. Над всем распростёрлась и царила духота. Она накрыла город в долине невидимым покрывалом, под которым трудно дышать и невозможно уснуть. И к этому нельзя привыкнуть, можно лишь подпитываться горячим электричеством солнца, от которого нет спасения даже ночью. Лишь искриться от переизбытка электричества. Совершать глупости от излишней энергии, настоянной на запахах экзотических растений, терять голову и пребывать в особенном состоянии.
Должно быть, поэтому любовные романы на юге особенные. Но они его не интересовали.
Разноцветные огни никогда не спящего курортного города.
Маленькие угольки тут и там – словно большой костёр, потрескивая, раскидал их, вместе с искрами, на склоны гор. Они разлетелись хаотично из долины, чтобы какое-то время тлеть, таинственно мерцать и гаснуть ночью один за другим.
Он долго смотрел на это завораживающее зрелище.
Приезжал сюда на две недели, во второй половине августа. Много лет подряд. Ему нравился здешний терпкий воздух. На пять-семь градусов прохладней, чем в долине. Тишина. Тень в горах пахла лесом, звучала невидимыми птицами и прятала тайну.
В городе он быстро уставал от горячей пыли, раскалённого асфальта, жара, стекающего со стен домов, смога множества машин и праздной, бестолковой суеты туристов со всего мира. Одинаковых в этой суетливости и желании фотографировать всё и вся.
Странно, но именно здесь, в горах, он не чувствовал себя одиноким. Может быть, впервые с января. Злого и колючего. Иногда ему вдруг начинало казаться, что это был неожиданный укус коварного существа с длинным, сложносочинённым названием – «январьмесяц».
Он понял, что однолюб. Стало горько от прозрения, пустоты внутри, от того, что ничего нет. То же немногое, что было, так неожиданно ушло, просочилось сразу между пальцев и исчезло. Навсегда.
Он ужаснулся.
С кладбища он с друзьями пришёл в небольшое кафе неподалёку. Вспоминали, говорили вполголоса. Он никак не мог согреться и, возвращаясь к тем первым, страшным минутам, с которых начал реальный отсчёт потери, всякий раз испытывал озноб, будто вновь стоял в тишине среди высоких деревьев старинного кладбища, белых намётов глубокого снега…
«Труп – плод смерти в сердцевине гроба», – подумал тогда.
Он зябко поёжился, понял, что очень устал с дороги, и принял душ. Долго стоял под струями воды.
«Переход в сон похож на парение в утробе. Почему я вспомнил об этом в старости? Готовлюсь к «последнему» отплытию?»
Глянул ещё раз в окно, на звёзды: «История Вселенной началась с невиданного по масштабам теракта. Выжившие счастливчики много столетий ищут организатора, исполнителя и изучают последствия. И уходят, уходят в смерть, в физическое небытиё, так ничего и не узнав как следует».
Растянулся без сил на прохладной постели. Сломленный усталостью, убаюканный немолчным звоном цикад, далёким собачьим лаем, уснул.
Неожиданно проснулся. Сна ни в одном глазу.
Что-то не складывалось в привычном окружении, в нём самом, удивляя и настораживая. Неужели он так ожесточился, зачерствел, погружённый в горестное оцепенение и мысли о неизбежности смерти? Стал молчалив и сосредоточен… на чём?
Однообразные, унылые мысли теперь всегда были с ним, даже если он отвлекался на другие дела, мог чему-то улыбаться, сделать вид, что спорит, увлечён. На самом деле ему было безразлично то, что было снаружи.
Чем они оригинальны, унылые гости его отчаянного одиночества – мысли? Глубоки? Какие новые законы он открыл в результате мучительных поисков, в себе, в других?
Скромность – соотнесение себя с внешним миром, людьми, обстоятельствами. Это как карта, на которой не указан масштаб, но без неё легко заблудиться.
Основная масса людей не любит и боится действий, ещё больше – последствий этих действий. И лишь немногие, редкие люди боятся скуки, как способа ничегонеделанья. Если скука похожа на полёт над пустотой, можно при приземлении больно коснуться тверди, а если она напоминает вялое, безвольное скольжение по поверхности, то кто-то может наступить и уничтожить.
Он был клерком в большой компании, успешно двигался по карьерным ступенькам. Поднялся над остальными. Значительно выше общей планки. Сам, без корпоративных связей, упорным трудом добивался успеха.
«Успех может быть убийственным, потому что это самая болезненная форма падения. И правильнее сказать – бездна успеха, а не вершина».
Он подумал сейчас, что всегда был гордым, даже высокомерным. И ещё, как оказалось – злым, несдержанным. Куда подевалась терпимость, которую воспитывали в нём набожные родители?
Отец… Он так часто бывал в отъездах, что если и придёт во сне, то сын его не узнает. Мама – мягкая, немногословная, прилежная прихожанка…
Они вложили в него много сил. И с детства внушали негромко, но методично – это сделано не так, а это – не то…
