Толпа расходиться начала – интерес поутих.
– У меня всегда так, – говорю, – если вначале с кем-то переругаюсь, значит, буду дружить долго.
– Чтоб я так жил! – и снова улыбается.
Вот так я и познакомился с Вадиком.
Мы с ним до третьего курса дружили. Потом жизнь нас раскидала.
Был он «с Одессы», мастер спорта по боксу. Мой ровесник. Учился, как и я, на первом курсе. Только он на механическом – «слон», по неформальной институтской раскладке факультетов, а я «экономочка», с экономического. Да – к ним девчонок не брали, а к нам в основном девчонки поступали.
Общаги наши напротив.
Человек он был необычный.
Просыпался утром, выдвигал из-под кровати чёрный футляр, бережно вынимал альт-саксофон. Фирменный, сверкающий льдистой никелировкой и пожаром золотого нутра. Нежно пробегался пальцами по кнопкам. Вставлял мундштучок.
Потом закрывал глаза, и начинал играть соло. Клапаны оживали.
Замечательно играл Вадик!
Сакс, вздыхал. Бархатный голос с придыханиями пересказывал жаркие просьбы спиричуэлов к Богу, чтобы не оставил Господь раба, в трудную минуту, был предощущением слезы и чуда.
Импульсивные джазовые композиции сменялись задумчивым блюзом, мелодии танго звучали голосами страстных любовников.
Вечные мелодии. На все времена.
Возникало высокое напряжение ритма. Говорить не хотелось.
Это ведь, самое важное в творчестве – передать настроение.
Он играл и шум в общаге стихал, птицы за окном замолкали.
Через какое-то время он откладывал инструмент.
– Надо с утра проветрить лёгкие. После сна.
Как будто извинялся.
Он делал пробежку до дальнего пустыря и обратно, разминался, долго прыгал со скакалкой.
Принимал ледяной душ, пил кофе и шёл на лекции.
Я до сих пор уверен – Вадик писал стихи. Но если бы спросить его тогда, он ни за что бы, не признался в этом.
Он научил меня прилично играть в преферанс. Объяснил тонкости этой умной игры.
Как-то я выиграл сорок рублей. А начали безобидно, полкопейки – вист. Всю ночь играли. Проигравший, мой однокашник, расплатился джинсами: его брат, моряк, ходил в загранку.
Когда забрезжило утро, товарищ ушёл домой в трусах.
«Долг, в преферансе – святое дело».
Первые мои джинсы. Тёмно-синие, вожделенные. Мятые, потёртые, но прочные. Берёг их, как полковое знамя на первом посту.
Надевал по великим праздникам, на зависть окрестным модникам.
Пока однажды после кино не сцепились с местными хулиганами.
Сперва их было трое. Вроде бы нормальный расклад, учитывая данные Вадика.
Встали мы с ним, спина к спине. И тут один из них свистнул «соловьём-разбойником», заорал благим матом:
– Наших бьют!
Топот, толпа летит, на выручку. Отвесили им, путь себе расчистили, и давай, уходить дворами. Выносите, молодые ноженьки!
Джинсы хоть и крепкие, но…
Чинить смысла не было.
Жалел очень, но был рад, что всё обошлось благополучно.
Осталась о первых моих джинсах – светлая память! Как «живые» – перед мысленным взором.
Много джинсов потом было ношено, и сейчас не одна пара в шкафу, но эти – особенные.
Вадик мог бесконечно рассказывать про свой любимый город. С тонким юмором, парадоксальной иронией, колоритными оборотами тамошнего языка.
Это всякий раз было как очередная экскурсия, и я заочно влюбился в Одессу.
Мы договорились слетать туда вместе, на летних каникулах.
В Киеве сделали остановку. Брат Вадика получил квартиру, мы выпили по этому поводу. А ещё за здоровье новорожденного племянника.
Утром позвонила из Одессы взволнованная мама Вадика. Сообщила, что у них холера, приехать нельзя.
– Вадик, сынок, умоляю, будьте осторожны! Вибрионы холеры меньше всего живут в сухом вине. Буквально пару часов! Ты меня слышишь?
Мама работала врачом, она знала, что надо делать.
Мы застряли в Киеве.
Жили в квартире дяди Вадика, художника. Его не выпускали из Одессы по случаю карантина.
Дом старинный, много пастелей по стенам, пейзажей. Хотелось взять в руки карандаши из коробки и попробовать самому нарисовать что-то лёгкое, создать словно и не руками, а единым дыханием.
В Киеве много таких уголков.
Сквозь занавески влажной акварелью просвечивал великолепный Софийский собор, ровесник Ярослава Мудрого.
Широкие подоконники в квартире вскоре были плотно заставлены пустыми бутылками из-под «Рислинга» и «Алиготе». Проникающий сквозь них свет преломлялся зелёными струями.
Стены старого дома были толстыми, звуки улицы долетали приглушённо. Я лежал в кровати и ощущал зыбкое скольжение, словно парил невесомо в глубине лёгкой, морской волны.
Впереди ждал город ярких талантов, щедрых людей и любви, растворённой в терпком йоде морского прибоя. Такой мне виделась из Киева Одесса.
– Жаль, – расстраивался Вадик, – я бы показал тебе единственную в мире улицу, на одной стороне которой сидят, на другой лежат. Она называется Черноморское шоссе. А ещё «Потёмкинская лестница», «Дюк Ришелье»… «Привоз» – настоящая поэма пищи, а также нескучной философии жизни.
Когда сняли карантин, оказалось, что у меня уже нет времени, чтобы ехать в Одессу.
Было грустно. Не покидало ощущение грядущих потерь. Так всегда бывает после хорошего праздника.
Мы разлетелись в разные стороны.
Вадик первым же рейсом – вылетел домой.
