После еды мальчишка залезал на верхнюю полку, поворачивался налитой спиной к проходу и потихоньку хрумкал крекеры. Вагон раскачивал массу его тела, и Владимир подумал, что, пожалуй, не сможет удержать, если тот вдруг начнёт падать.
Малец шуршал упаковкой, замирал коротко, прислушивался к внешним шумам, как грызун возле норы. И снова шуршал обёрткой, ломкими крекерами.
Икать начал, видно, от сухомятки. Долго пил газированный напиток «Буратино», вздыхал.
Его не ругали, не ограничивали. Наоборот, сидевшие внизу родители довольно посматривали в его сторону, потом в полуулыбке обменивались взглядами – радовались аппетиту. Два сытых хомяка.
– Мало’й, видать, прагаладалса, – тихо сказал папаша, и оба улыбнулись.
Владимир выходил в тамбур. Стоял долго, до изнеможения. Мелькали зелёные пейзажи за окном. Яркие, живые, объёмные, не то, что в коротком промежутке окна на верхней полке, а как когда-то цветные слайды на гэдээровской фотоплёнке.
Их привозили из отпуска, с экскурсий.
Где-то они лежат дома во множестве. Аккуратные рамочки в белых коробках.
Лес, кусты, поле, живописное озеро – то убегали от полотна, то приближались, то вновь прятались резво. Видимых признаков жилья поблизости не было.
Вдруг – нарядный человек, шагает куда-то по своим делам, узенькой тропинкой, не спеша, как и положено, когда путь предстоит не близкий и ждёт важное дело.
Владимир обрадовался ему, незнакомому. Поезд повернул, скругляясь вагонами вправо, словно давая возможность насладиться этой пасторалью. Он долго, напряжённо смотрел через серое стекло на путника, потом уже сбоку, прильнув к окну тамбура, пока путешественник окончательно не пропал из вида.
Красивый человек на фоне природной целесообразности. Владимиру показалось, что путник улыбнулся. Появилось сильное желание тотчас спрыгнуть с поезда, пойти рядом, говорить про хорошее. Солнцу радоваться, знакомству. Путешествовать в компании, пешком, до конечного пункта.
Он улыбнулся мимолётности этого ощущения, подумал, что память обязательно сохранит на особой страничке и этот лес, и озерцо в низине, пославшее вдогонку тонкий, солнечный блик, и всё объёмное, зелёное пространство с гулким перестуком вагонных колёс.
Но вслед за этим стало одиноко и грустно, как если бы проводил близкого человека в последний путь. Возвращаться в купе не хотелось, хоть он устал, чувствовал, что ноги гудят от напряжения и надо бы прилечь, отдохнуть.
Ехал он на родные могилки. Не был лет двадцать. Очень волновался. Думал о прежних временах, сердце стучало быстрее, и что-то странное произошло со временем. Оно исказилось, замерло в неведомой точке и тянулось теперь упругой резиновой лентой, жёстко закреплённой одним концом, готовой в какой-то момент распрямиться, хлёстко вернуться в прежнее состояние покоя, больно ранив при этом.
Владимир замер, сжался, а всё остальное стремительно вращалось вокруг, заставляя непроизвольно волноваться – до легкого головокружения и тошноты.
– Погост… погост. Погостил, и на кладбище, – подумал он вдруг.
Мелькали за окном прежние пейзажи, но уже не было той самой первой остроты восприятия, только усталость после всплеска эмоций и впечатлений.
Остался в памяти вокзал, где Владимир делал очередную пересадку. Чистый после утренней уборки, гулкий, в утренней прохладе тёмных мраморных плит. Суровые милиционеры по двое, следили за порядком. Не было бездомных собак, пьяных бомжей, и в воздухе сквозила забытая вокзальная сосредоточенность прежнего времени.
Мобильник вытворял что-то несусветное, отказывался пересылать из поезда эсэмэски. Владимир заплатил две тысячи «зайчиков» попутчице с ребёнком и послал с её телефона весточку, что у него всё нормально.
Она же стала рассказывать про дочь, больную сколиозом, с сильными диоптриями очков, похожую на птенца, начинающегося оперяться, про бестолкового мужа и просила совета и помощи, чтобы отыскать в Англии приличную клинику.
Он зачем-то мучительно пытался вспомнить, как выглядела бы эта женщина много лет тому назад, но не смог, и это отвлекало, беспокоило.
Было похоже на то, как, если бы высоченные, до неба, зеркала возникли вкруг него, отгораживали остальное пространство, множеством ломких граней, искажая привычную реальность короткими фрагментами. В них хаотично искажались невесть откуда всплывшие, незнакомые картины, спешащие люди, мелькали отрывочно, сплетаясь в отражениях до неузнаваемости в тугой узел и, лишая возможности выделить единственное, самое важное.
Что это? Было или только ещё будет?
Путаница сплошная. Неуправляемая машина времени.
Он сошел с поезда и часы вновь пошли, теперь уже бесперебойно, причём установились, неведомо как, по-местному времени. Два среднеевропейских часа необъяснимо куда-то исчезли. Всё происходило в сильном магнитном поле, путало амплитуду привычных колебаний.
Он перестал понимать происходящее, во власти отупляющей апатии, приготовился терпеливо сносить всё, что с ним произойдёт.
