Отгибали упругие кусты, подрубали штыковой лопатой. Рядом пышный куст розы на соседней могилке разметался длинными стеблями. Старались аккуратно, чтобы не поцарапаться. Ветки теряли почву, умирали. Листья быстро вяли на сильном солнцепёке, зелень их становилась серой. Шуршали тревожно, соприкасались жестяным шуршанием, безжизненным шёпотом перед тем, как умереть, облететь с веток насовсем.
Не жалко их. Мешают.
Земля сухая, пыльная, рассыпается прахом. Солнце нещадно накаляет степь, смещает сполохом марева реальность вокруг.
Рубят топором корни. Коричневые, крепкие, долгие, неподатливые. В яме тесно, замах короткий, белая полоска лезвия. Насажен топор наспех, нет мужских рук в хозяйстве сестры, опасно смещается на топорище, может соскочить. Вёрткий в потных, усталых руках лом изгибается плавно на краю ямы, опасный, ненадёжный, того и гляди, выскользнет из влажных ладоней в любую минуту. Узкий, погнутый лом.
Поддевают корни, рвут, стараясь вытянуть самые тонкие, белые корневые волоски.
Выкручивают шершавый ствол, корни сопротивляются, не выпускают землю из цепких объятий.
Ещё один угол освободили от зарослей. Рядом с надгробиями большая яма. Надгробия покосились. Вот-вот завалятся, рассыплются окончательно на атомы мелкой, мраморной крошки, серой от цемента, ставшего пылью.
– Бабушку хоронили в декабре, земля промёрзла, и её надгробие накренилось сильнее, чем у отца, похороненного в середине ноября. – Думает молча Владимир.
Тень исчезла. Солнце в зените. Каждое движение даётся с трудом.
Пьют тёплую минералку. Тотчас же обильно потеют. Дышат тяжело. Владимир предлагает:
– Может, заехать в магазин, купить химикаты, да и убить корни. Тактику выжженной земли применить. Чтобы надолго. Лучше бы – навсегда, конечно, чтобы когда нас не будет, могилка прибранной осталась.
Замолкает, думает: «Да разве есть что-то – навсегда? Когда-то мы опять сюда вернёмся? Может, и вовсе не случится. Я уж точно, под большим вопросом, племянник ещё имеет шанс. Было бы у него желание».
– Пока не были, тайга выросла посреди кладбища.
Тянет куст. Виктор рубит корень коротким, сильным ударом. Ствол пружинит, Владимир едва не падает на бруствер. В сандалии набилась земля, мешает. Ноги серые от пыли.
– Спину бы мне не сорвать, а то опять «блокаду» придётся делать. Тридцать два укола. Я тут, как-то два месяца мучился – встану на колени, голову на матрац положу, и так вот спал. Му’ка, да и только, – говорит Владимир. – И уже молча, опять подумал. – Надо бы поберечься.
Вытягивает куст, кидает в сторону:
– Гибкий, не ухватиться толком. Не дай бог корешки, мелкие останутся, опять разрастется. Гидра, а не куст!
Напротив мастерские, мужики сидят в теньке, на лавочке. Курят, наблюдают за ними молча, сосредоточенно.
– Уже который час рубят, – говорит седой, крупный, в майке с выцветшей эмблемой компании «ВР». – Скоро припечёт как следует, будет нечем дышать от жары. Надо им ноги уносить поскорее. В тенёк.
Затягивается сигаретой.
– Да, воздуха скоро не останется. Честно врубаются, – соглашается второй, помоложе, лицо простое, голый по пояс, сивые волосы на груди редкими кустиками, округлый живот делают его старше.
Синяя наколка на плече – меч, обвитый змеёй. Прикладывается к сигарете, змея ненадолго оживает.
Виктор правит обухом штык лопаты. Он искривился. Старый, местами потравленный ржавчиной насквозь.
Кот возвращается с ящерицей в зубах.
Славка и Виктор стоят, курят, наблюдают молча.
– Отца хоронили у товарища, – говорит Владимир, – отпели в церкви. Батюшка едва согласился, потому что кремировать решили после отпевания. Расспросил нас: где умер? Как? Долго допытывался. Говорим, прошёл проходную, упал и умер. Ну, будем считать – несчастный случай на работе. А так-то нельзя в печь, православные косточки в земле должны тлеть. Простились, отпели. Мы вдвоём на машине, раньше приехали к крематорию. Ждём, когда гроб привезут. Там недалеко одно от другого. Тихо. Стоим около входа, о чём-то говорим вполголоса. И вдруг – кот, чернее ночи. Бесшумно, как из воздуха, возник, едва слышно прикоснулся жестяного отлива окна. Молча нас гипнотизирует. Глаза огромные, насторожен. Так и стояли, в лёгком столбняке, пока гроб не привезли. Потом вспомнили, а его уже и след простыл, в суматохе.
И снова они выкорчёвывают деревья, рвут коварные корешки кустов.
Жара становится невыносимой.
– Так вот, потихоньку, одолеем, – подбадривает Славка.
Стройный, мышцами поиграл. Не смотри, что за сорок. Блюдёт фигуру.
– Сестрица говорила, мол, дам местному алкашу бутылку самогонки, он всё тут и расчистит. Размечталась! Он бы на первом кусточке помер и не воскрес. – Владимир достал фотоаппарат, отстранил от себя, навёл рамку, сделал несколько кадров. – Покажу, пусть увидит родня, отчёт трудовой, какие здесь джунгли выросли. Не корневища, а змейгорынычи.
Виктор молотком насадил плотнее топор.
Пьют со Славкой по очереди воду из бутылки. Тела влажнеют.
– Володя, унеси эти корневища к забору, – попросил Виктор, – глядеть противно.
Владимир волочит по земле выкорчеванные стволы к ограде кладбища.
