Зять и племянник Славка в шортах, без маек, курили, сидели на каменном крылечке.
Сестра озабоченно сказала:
– Должно быть, куница повадилась в курятник. Даже под несушками яиц нет. Беда! Теперь будет шкодить! Плохая новость. Пришлось купить десяток у соседки.
Завтрак был готов. Помидоры, брынза, козье молоко, тёплое после утренней дойки, жареные яйца, нарезанная колбаса. Кофе, чай, пряники.
Деревня наполнялась шумом пробудившейся людской суеты, движением, криками домашней живности, пением птиц в деревьях. От этого пространство вокруг казалось огромным, резонировало, как бы от огромного, прозрачного купола, и плавно возвращались к людям звуки жизни.
Владимир вспомнил свои ощущения, круговую панораму зеркал, и ему показалось, что он уже видел это прежде.
Далеко, на всхолмке, за речкой, медленно двигалось большое, молчаливое стадо коров, за ним тащилось облако пыли и пыталось обогнать, но лишь повисло в воздухе. Пастух шёл рядом, вел за рога велосипед. Кнут свисал с плеча, волочился по земле, а спицы поблескивали на солнце тонкими иглами.
Наскоро позавтракали, кофе попили.
В шортах, сандалиях на босу ногу, бейсболки белые на головах, мужчины втроём сели в машину. Выехали на кладбище. Недалеко. Влево, и вверх, по проулку.
Дом, большой, вытянутый бараком, в сторону огородов – опустел. Двери раскрыты, тюлем плотным занавешены от мух.
Вещи в беспорядке на стульях, спинках кроватей. Чемоданы раззявили пасти, освободились на время от плотных наслоений вещей.
Добрались до места. Утро раннее, но жара стремительно надвигается огнедышащей пастью.
Степь, сколько видно глазу, чередуется с сухими комьями вспаханных полей, а дальше море сливается с блёкло-голубым горизонтом и не различить перехода воды в небесную бесцветность. Лишь местами, впереди, тонкая линия горизонта, а сбоку неровные линии лесополос.
Рубят корни штыком лопаты. Поддевают ломом. Они тянутся, сопротивляются упорно. Похожи на цепкие руки. Жилистые и неподатливые.
Мимо надгробий, взметая пыль, тащат по земле к забору умирающие ветки. Металлическая, сварная ограда сделана в мастерской, по соседству с кладбищем.
Пришёл кот. Возник из тени куста, из высокой, вянущей травы. Большеголовый, серый, худой, плоской дощечкой, трётся об ноги. Разевает пасть, беззвучно мяукает. Усы пышные на солнце искрятся сахаринками.
Старушка следом подошла, позвала ласково, руку коту протянула:
– Митя, Митя! Здесь мой младший братик лежит. Рак. Молодой, шестьдесят не исполнилось. Совсем молодой. Только в могилку опустили, стали землю бросать на гроб, и этот котик. Откуда? Зовём его – «Митя». Наверное, брат мой приходит. Оттуда. А я живу, живу. Чего живу? Небо копчу. Только живым мешаю, путаюсь под ногами.
Глаза к небу. Сухонькая, в белом, нарядная. Руки загорелые, усталые, высушенные работой на земле, за долгую жизнь.
Кот приподнялся на задних лапах, выгнулся спинкой, ловко подтиснулся под руку старушки. Она гладила кота, что-то говорила тихо.
Потом конфетками мужчин угостила из маленького, прозрачного пакетика. Они чуть-чуть подтаяли, слиплись фантиками некрасиво. Печенье положила на «цветник» могилки. Так принято – здесь.
– Я из Анновки. Братика приехала проведать. – Снова гладит кота. – Глаза у котика хорошие. Яркие, голубые, как небо весной. Обычно серые у котов, зелёные. Да, он и не кот вовсе, что я говорю, дурёха старая! Из ума выжила окончательно! А, вы – не местные? Я здесь всех знаю. Издалека?
Двое в яме перекуривают, слушают. На лопаты облокотились. Тот, что на бруствере, поясняет:
– Приехали из разных углов, собрались, вот. Виктор, зять, муж моей старшей сестры, и Славка, их сын, племянник мой – с Урала, а я из Англии прилетел. Владимир меня зовут. Ездим каждый год, в разные места, приводим в порядок могилки. Разбросало родных людей по городам и странам. Тут вот – отец, бабушка. Дед символически. Он в Днепропетровске расстрелян в тридцать седьмом. Реабилитирован посмертно в пятьдесят восьмом. И где покоится? На планете Земля. Тут только фотография и крест.
– Я вашу бабушку знала. Она же с того края села. Постарше меня. У неё трое сынов было.
– Да. Мой отец – средний, – пояснил Владимир. – И троих соседских детишек воспитывала бабушка. Тоже репрессировали отца и мать. Она забрала в свою семью, чтобы в детдом не отправили. Две дочери и сын. Родители, оба, в Алматы похоронены. На следующий год туда запланировали, в Казахстан. Опять – визы, границы, разные валюты… Много мороки. Но – надо, что там говорить.
Старушка повздыхала, ушла.
Они вырубили кусты с краю. Обнаружилось чужое надгробие. Старое, негодное, тяжёлое. Спрятал кто-то в буйных кустах заброшенных могил. К ограде кладбища нести далеко, а тут рядом.
Виктор и Славка прислонили к новому памятнику. Вернули хозяевам.
Фотографии разные на надгробиях. На старом – молодое лицо, на новом – старое. А человек один. Заблудился в лесу времени.
