Небритый проводник равнодушно проводил его совиным, незрячим взглядом, стоя у дверей вагона. Нахальный субъект без возраста. Пузатый, стриженый наголо, чёрные очки на лбу, мордастый, в больших клетчатых трусах, якобы – шортах, с мобильником.
Новый тип проводника южных рейсов.
Четыре пути. Пассажиры пробираются в поезда на отдалённые ветки, минуя тамбуры проходящих поездов; но ещё раньше там оказались местные, мелкие торговцы снедью, фруктами, пованивающими морским йодом бычками, холодным пивом к ним и большущими бутылками невразумительной газировки. Весь этот табор кричал, голодным криком злых чаек торговался на смерть за каждую гривну, выклянчивал халявную копеечку.
Тем, кто входил и выходил из вагонов, очень сложно было протиснуться сквозь плотный заслон напористых тел, вёдер, корзинок, чемоданов и рюкзаков с вещами.
Дикая суматоха, ругань, детский рёв, напряжение.
Здание вокзала. Туалет на перроне. Двери широко распахнуты. Снаружи видно, как в раковине у стены какие-то люди моют ноги. И в мужском и женском – сразу. Проходящие мимо, похоже, слегка завидуют возможности немного охладиться.
Ничччего не поменялось с той давней поры.
Привычно. Он молча смирился, перестал роптать.
Жена получила его эсэмэски только на пятый день после отправки. К этому времени Владимир был уже на месте и очень беспокоился – получили ли они с дороги его сообщение?
Зато в день приезда в деревню мобильник трижды продублировал одно и то же сообщение от жены о том, что они волнуются.
Мобильник жил самостоятельной жизнью других реалий. И лишь требовал «питания».
Поначалу Владимир злился, потом решил не обращать внимания на происки неведомых сил и таинственную самостоятельность происходящего.
Вот тогда-то всё наладилось, вернулось привычное понимание. Но осталось тревожное удивление и сильное впечатление от этих завихрений деформированного времени и скомканного пространства, в которое он дерзко ворвался, добавив короткое волнение, внутреннее ощущение небытия, но своего в нём присутствия.
Однако и потом, нет-нет, да, что-то отвлекало его, возвращало к этим мыслям, пока не вернулся домой, и первые воспоминания не потеряли тревожную остроту.
Тогда же, по приезде, ему показалось, что это произошло из-за сильного южного солнца, усталости и дорожных неурядиц, которые он по собственной воле выдумал, а потом старался преодолеть.
Его встретили на вокзале муж старшей сестры, Виктор, и Николай, муж племянницы Лены. Он был местный и знал дорогу, а хозяином машины – белой «Шкоды» с номерами российского региона – был Виктор.
Николай – высокий, молчаливый, обширной лысиной похож на бухгалтера:
– А ведь был когда-то спецназовцем, – отметил про себя Владимир.
Виктор – небольшого роста, крепко сбитый, худощавый, голубоглазый, большеносый и скуластый. Говорит быстро, слова некоторые проглатывает, не сразу разберёшь.
Начало августа.
День пылал доменной печью.
Ехать до деревни более сорока километров.
Окна машины открыты, горячий воздух врывается в салон, приходится громко кричать и пересыхало в горле.
Смеются.
Высокие пирамидальные тополя вдоль дороги. Старые, стволы неопрятные, много сухих веток.
Оживлённая южная трасса, в обе стороны несутся машины.
Николай и Виктор сидят спереди, Владимир между сидений наклонился к ним, сзади, рассказывают сумбурно, перебивают друг друга.
Проскочили райцентр. Половина пути.
У калитки Владимира встретила двоюродная сестра, тёща Николая. Крупная, почти квадратная, улыбчивая. В пёстром, ярком халате. Прежние, весёлые ямочки на щеках сместились, съехали к скулам и погрустнели. В глазах радость и усталая озабоченность.
– Помнишь, Володька, – со слезами сказала сестра, – ты мальчиком приехал, и мы разучили песню – «Коричневая пуговка, валялась на дороге, никто её не видел в коричневой пыли…»
– Конечно! – Владимир засмеялся.
Они, приобнявшись, у калитки допели вдвоём песню. Глаза у обоих повлажнели. Смеясь, вошли во двор.
Дом – каменный, белёный, наличники голубые, присел и чуть-чуть накренился вправо.
Вечер. Стол во дворе. Клеёнка, пёстрая, «праздничная». Голубоватая прозрачность бутылки с самогонкой замутнела после холодильника в уличном тепле.
Ещё пили морковного цвета виски. Большая, квадратная бутылка, из «дьюти-фри».
Вспоминали, смотрели фотографии. Чёрно-белые, ломкие из домашнего альбома сестры и яркие, цветные – Владимира. Блики мелькали, расцвечивали лица фиолетовым цветом. За спиной дёготь южной ночи, а на столе, голубоватым светлячком, экран лэптопа.
Много говорили про внуков, меньше про детей.
Сидели за столом, укутанные тёплой негой южного воздуха, затихающего в ночи, перекрикивали шум, изредка проезжающих по улице машин.
Дом был в центре, шоссе проходило мимо.
Разговор нарушал нескончаемый треск цикад и сверчков. Так быстро всё стало привычным, словно и уезжал ненадолго.
Спать пошли рано.
Утром сестра выгнала на выпас гусей, кормила кур, уток. Шумно стало во дворе. Владимир вышел на крылечко.
Нахальный, юркий воробей подъедался у кур из корыта. «Хорошо устроился!» – подумал Владимир.
