Проходит мимо памятника со звездой в навершии. На фотографии – парадная форма, фуражка.
– Наверняка в армии погиб. Последняя фотография. – Да. Танкист, погоны чёрные. Грустно, такой молодой.
Возвращается.
– Тёща не знала, что кустарник, – говорит Виктор. – Думала, деревце стройное вырастет, тень даст. Лавочку поставит, люди придут помянуть. Теперь вон сколько мороки.
– Кроссворды составляют одни, а разгадывают их – другие, – отзыватся Владимир.
Кот тем временем поймал большую зелёную саранчу. Она лениво упиралась в усы, щекотала, кот брезгливо тряс головой. Съел с хрустом. Наскоро умылся лапой.
Пропал ненадолго, вернулся с мышью в зубах.
– Котяра полный беспредельщик, – говорит Славка. – Метёт всё подряд, как газонокосилка.
– Жара забойная, – вздыхает Владимир, пот со лба смахивает. – Да. Надо уходить, пока по голове не ударило. Солнечным электричеством. – Успеем ещё. Десять дней у нас впереди. Давайте, сфотографирую. Такая большая работа, запечатлею для близких и родных. Вас, кота Митю…приходимца.
Фотографирует.
Идут, устало, к машине, складывают инструмент в багажник.
– Сильно разрослось кладбище после похорон отца и бабушки, – замечает Владимир. – В мраморе изображают, кем работал, чем увлекался. Целые картины трудовой жизни! Прежде клали в могилу, рядом всех, кого осиротили, всё, что при жизни радовало. Язычество. Отголоски докатились, теперь что же – комбайн, грузовик, не закопаешь. И видно, кто как живёт. Здесь уже заметно расслоение – у кого чёрный мрамор, красный, большая площадка вокруг, покрытая плиткой, а у кого крошка мраморная на цементе, недолговечная. Старые, покосившиеся надгробия в землю уходят.
Виктор и Славка молча слушают, не возражают. Заметно – устали. В машине душно до одури, пахнет перегретой пластмассой. Окна открыты настежь, но воздух не движется.
Зной отупляет, лишает сил, нагоняет вялую одурь, сонную апатию, но уснуть не даёт, меняет звуковой фон. Необычно. Остаётся утомительная маета и беспокойство от недосыпа.
В сторонке, у забора, синий крестик небольшой, почти на уровне земли, металлический, кованый. Криво торчит, безымянно. Рядом блюдце пыльное, с отбитым краем. В ямке. Гвоздика пластмассовая выгоревшая. И всё.
Пыль и прах на всём. Кажется, дымится, колышется в знойном горниле воздуха нереальный пейзаж на белой простыне вылинявшего неба. И вот сейчас вспыхнет в глубине неуловимо, коротким, синим сполохом мелькнёт, с одного края, займётся, побежит, голубое, быстрое пламя по сухой траве, по небрежным клокам скошенной стерни, перескакивая через растресканные комья чёрной земли. Взбесится в топке жаркого дня, делая его раскалённым до невозможности, пока огненная лавина не зашипит, уткнувшись в мелкий, колкий и влажный ракушечник прибрежной морской кромки. Останется тревожный запах гари, разорения, вперемежку с вонью чёрных, гниющих водорослей на острых камнях.
Едут в деревню.
– Сколько себя помню, эти комбайны, рядом с кладбищем, прицепы, бороны. Латанное-перелатанное, сваркой кое-как прихваченное, подштопанное. Ничё не меняется, – говорит Виктор.
Сестра встретила:
– Удалось шо-нибудь сделать?
– Заросли непроходимые, – посетовал Владимир, – жара нас выгнала. Я-то в основном фотокорреспондентом подрабатывал, а вот, они – да! Ударники!
– Там затишек, запросто солнечный удар получить. У вишни – коварные корни.
– У нас хорошо, в Миассе. Могилку выкопали, землю вывезли. Вместо неё гравием засыпали. Ничё не проседает. Особенно, после зимних похорон, – рассказывает Виктор.
– Ну, на Урале-то щебня хватает, а здесь степь, пыль, прах, – возражает Владимир.
Владимир с сестрой пьют мятный чай с конфетами. Виктор и Славка – кофе растворимый шумно втягивают. Запах промышленной смазки от него. Вприкуску с сигаретами попивают. Почти не разговаривают. Подрумянились на солнце.
Пьют, обжигаются, потеют, но видно – нравится.
Владимир рассматривает фотографии, щёлкает раскадровкой, удивляется:
– Ты, глянь, с котом ни одной нормальной не получилось. Все размыты. Дааа! Не простой «котик» к нам наведался.
Славка и Виктор снова закуривают, молчат.
– С внуком были в доме отдыха. Чай с мятой принесли. Он глотнул и кричит на всю столовую: «Дед, а, чай-то с «Диролом»! – засмеялся Виктор.
Прозрачные сумерки плавно опускаются.
Тёплый вечер. Трескотня, самозабвенно славят приход мрака ночные насекомые. Сестра вдруг, встревожилась, взяла фонарик, заторопилась в огород.
– Ежи, ежи»! – закричала тревожно.
Все вскочили, кинулись на её крик.
Одного схватили сразу, у забора, второй куда-то скрылся бесшумно, но вскоре нашли и его, на влажных от полива грядках помидоров. Там же валялись скорлупки раскрытых яиц. Ещё влажные, свежие, видно, только что опустошённые.
Ежи крупные, фыркают злобно, скручиваются неприступно в колючий, опасный, подвижный клубок.
Спрятали их в плотную сумку, положили в ведро, накрыли тяжелой железякой, старой какой-то запчастью, ненароком прибившейся к хозяйству.
Делились впечатлениями от охоты, разгорячились в азарте.
