Прижавшись всем телом, она уткнулась в его плечо мягкой щекой. Сатин положил ладони на покатые плечи и неспешно повел вниз, скользя пальцами по женской коже. Сминая необъятный бюст, японка прижималась так тесно, что можно было с легкостью почувствовать стук её сердца. Уже не первый день эта женщина сводила с ума своим роскошным телом, облегающими платьями, недвусмысленными взглядами. Ему нравились восточные женщины, с их нежной кремовой кожей. Отклонившись, Сатин уперся ладонями в плечи и отстранил от себя, но лишь с тем, чтобы, сильно изогнувшись, отыскать её темные губы, не тонкие, не пухлые, сладкие, как фруктовая вафля. Её пальцы легли на шею, и Сатин склонился еще ниже, пока она трепала его волосы. Обхватил верхнюю губу своими, потом нижнюю, чувствуя, как пышное мягкое тепло упирается куда-то в ребра. Японка целую неделю кормила его этими взглядами, не обещая ничего взамен! Она дернулась от него, но Сатин обхватил её правой рукой, левой исследуя тяжелую грудь. Пальцы тут же утонули в мягкой плоти. Шаркнув подошвами, шагнул в темноту, вперед к сёдзи, крепко удерживая женщину, горячую в своем летнем платье. Просунул язык глубже, полностью накрывая жадно раскрытый рот. Обхватывающая её спину рука запуталась в длинных волосах. Не заметил, как женская ладошка оказалась у него на бедре. Влажная, липкая, жаркая ладошка с ярко-красными овальными ногтями, которая весь вечер привлекала его внимание легкомысленными жестами. Подхватив пальцами прядь волос, потянул, отлипая от влажных губ. Японка задрала подбородок, позволяя целовать себя в шею. Женщина была слишком низкой, ему пришлось бы встать на колени. Левая рука растянула вырез декольте, высвобождая пухлый теплый сосок… самая нежная кожа. Его слюна еще блестела у неё на приоткрытых губах, женщина прикрыла глаза. Она была на удивление тихой, и тут очень некстати вспомнилась Рабия, которая кричала и стенала, рыдала, кусалась… Выбросил вперед руку, уперевшись в косяк, и японка ударилась об стену рядом, но сильнее пострадал его правый локоть, которым Сатин прикрывал женщине спину. Её ладони отыскали ширинку. Японка почти осела на пол под ним. Внезапно её взгляд прояснился, и, отдыхиваясь, она глухо выпалила:
– Чайро но мэ! [Карие глаза!] – её огромная грудь то поднималась под ним, то опадала.
– Что? – растерялся Сатин, ощущая всем телом этот рокочущий шепот.
– Аната но мэ… дэмо… Мэ га аокатта… [Ваши глаза… но… Глаза были цвета листвы…] – теперь она смотрела на него широко раскрытыми глазами, обдавая вспотевшую кожу горячим дыханием.
Холовора разжал объятия, и женщина с трудом распрямилась. Нажала на кнопку выключателя. Двадцать ударов сердца японка смотрела на него, пытаясь отдышаться. Сатин надеялся, что она пошутила, или, возможно, ей показалось в темноте, но женщина молчала.
Эта фраза решительно выбила его из колеи!
Не может такого быть!
Сатин распахнул дверь в освещенный коридор и, точно утопающий, устремился навстречу свету.
Карие глаза?.. В роду Холовора дети рождались исключительно кареглазыми. Велико же было удивление матери, когда ей поднесли зеленоглазого ребенка.
Взгляни мне в глаза и там ты найдешь ответы на мучающие тебя вопросы.
Нет!
Голос в подсознании вызвал вспышку застарелой головной боли, и глаза тотчас заслезились.
Мой хороший, ты утратил бдительность.
Двойник словно потешался над ним!
Сатин ворвался в уборную и плотно закрыл за собой дверь. Ему необходимо увидеть это! Убедиться самому! Убедиться, что он еще не спятил, и двойник существует на самом деле, находится в его теле…
Нет, душа моя, это тело принадлежит мне. Ты не помнишь, но оно моё. Оно моё по праву рождения. Ты носишь моё имя, ты скрываешься за моей внешностью, всё, чем ты располагаешь в данный момент, – моё и только моё!
Боль сковывала затылок. Как давно она появилась? Может быть, в тот день, когда он попал в автокатастрофу и его отыскал Лотайра? Может быть, она всегда была внутри, ждала своего часа.
Ты прав… Всё дело в сотрясении мозга. Но правда никогда не была безболезненной, и ты вынужден терпеть эту боль. Ради того, чтобы владеть телом. Твоя душа гнилая, она портит свою оболочку, она уродует эту землю!
В прямоугольном зеркале над раковиной отражалось его побледневшее лицо. Его ли? Вокруг расширенных черных зрачков залегла грязь, постепенно скрадывая золотисто-зеленую радужку, как кофейная гуща. Грязь, которая въелась в его глаза! Пока лишь несколько капель темно-коричневой безобразной жижи… Однажды эти глаза поглотит грязная мутная гуща, от которой никак не избавиться!
Становится некомфортно от мысли, что безумие и вправду ощутимо, и верным тому доказательством может стать его тело. Безумие различимо в лицах людей, и настигает самых нерасторопных.
– Что ты делаешь?! Убирайся! – в голосе метался испуг, и на душе оседала неприятная горечь. Он струсил? Он что, боится?
Я могу уйти только с твоей смертью. Я заключен в тебе, мне нет выхода наружу. Я росту вместе с тобой, страдаю за тебя, разделяю твою боль, и, я скажу, это совсем мне не нравится!
