– Она не рискнет покинуть Карибы, – сказал Эмилиу. – Старый свет слишком опасен для колдунов, а остальной мир слишком дик.
Айриш слегка успокоился. Телесные раны его беспокояли его все меньше с каждым днем, но раненая гордость не заживала так легко.
– Мы найдем ее, – пробормотал он, откидываясь на подушки. – Мы найдем трусливую ведьму, даже если придется прочесать все, до последнего клочка суши! Но что мы с ней сделаем, когда поймаем?
Воспоминания о Панаме вспыхнули в его памяти – тот день, когда девчонка-колдунья предала его. Он был настороже, но она оказалась коварнее и сильнее, чем он ожидал.
– Ты должен был быть осторожней, – сказал Эмилиу. Любого другого Айриш пристрелил бы за эти слова, но своего старпома выслушивал. – Ты сам вызвал гнев ведьмы.
Айриш знал это, и даже соглашался, но ни за что не признал бы.
– Что бы сделаем с ней, когда поймаем? – спросил он. – Ведь ведьму не берет ни вода, ни земля, ни сталь. Возьмет ли ее огонь?
– Нет, – сказал Эмилиу. – Огонь – ее стихия. Мы поймаем ее, скуем стальной цепью, привяжем ядра к ногам и сбросим в самую глубокую морскую пучину. Этого ей не пережить.
Айриш заснул успокоенный, прижавшись лбом к плечу своего старпома.
Эмилиу Коста думал перед сном, что не стоит особо упорствовать и усердствовать в поисках Риччи Рейнер. Ради их и ее спокойной жизни.
========== Арена ==========
– Где ты это нашел? – спросил Стеф.
– В своей каюте, – ответил Берт. – Вещи предыдущего пассажира.
Черная ряса пришлась ему впору. С молитвенником в руках Берт выглядел в тонности как священнослужитель. В Картахене их было достаточно, чтобы он никому не бросался в глаза.
– У тебя есть еще один такой?
– Да. Но…
– Отлично! Идеальный маскарадный костюм.
– Это не маскарад. Если кто-нибудь заподозрит, что ты не священник…
– Никто не обратит на меня внимания!
Берт сдался. На его взгляд облачение священника совершенно не подходило Стефу.
– Как я выгляжу? – спросил тот.
– Как ряженый мошенник.
– Не слушай его, – хихикнула Юлиана. – Тебе идет. Только волосы лучше убрать под эту странную шляпу.
– Это капелло, – сказал Берт. – Убери волосы под него. Не снимай его ни при каких обстоятельствах.
– А еще одна книжка у тебя есть?
– Не «книжка», а молитвенник. Нет. И ты умеешь читать на латыни?
– Неа, – признал Стеф, грустно смотря на непонятный текст.
Книжечка для своего веса была увесистой. Стеф раскрыл ее на середине и увидел, что середина страниц вырезана и в отверстии лежит небольшой острый стилет.
– А это не святотатство?
Берт пожал плечами. Жест в данном случае означающий «я знаю, но предпочту желать вид, что не задумывался об этом.
– Не проще ли спрятать меч под этим балахоном? Я лично так и собираюсь сделать.
– Нельзя. В тюрьме будут обыскивать.
– Ты собираешься в тюрьму?
Берт кивнул.
– Если к Риччи кого-то и пустят, то лишь священника.
– Уверен, что сумеешь его изобразить? Черт возьми, если бы требовался англиканский священник…
– Я должен попытаться. Шанс поговорить с Риччи того стоит. А если меня раскроют… Я испанец. Я могу что-нибудь придумать. Сказать, что Риччи – мой кровный враг. Что я хотел убить ее лично.
***
Ее камера в тюрьме Картахены отличалась от каюты в трюме лишь каменными стенами. В ней было так же темно, и из обстановки так же присутствовала лишь гниющая солома. Да еще в качестве еды теперь давали странную похлебку, которая совершенно остывала за то время, что ее доносили до камеры Риччи. Она не могла решить, что менее мучительно: страдать от голода или есть эту баланду.
Полуголодная, замерзшая – несмотря на тропический климат, в камере было промозгло, как в леднике, часами сидящая в абсолютной темноте и тишине, нарушаемой лишь ее собственным голосом и стуком каменных кандалов о каменный пол, Риччи впала в оцепенение, в некое заторможенное и пассивное состояние.
Из прострации ее вырвал звук шагов. По ним Риччи поняла, кто пожаловал к ней задолго до того, как он открыл дверь и шагнул внутрь.
Люди, узнав о том, что она Вернувшаяся, начинали испытывать к ней иррациональную боязнь, даже понимая, что она ничем не способна им навредить. Риччи видела страх в глазах солдат, сопровождавших ее в тюрьму, в глазах матросов, в глазах возниц, в глазах прохожих, в глазах тюремных охранников – опасение и брезгливость, как при виде опасной мерзкой твари. Только адмирал де Седонья являлся исключением. В нем не было трепета и не было презрения, как он не пытался его изобразить.
Но Риччи все равно не собиралась принимать его предложение о самоубийстве – даже если он искренне пытался облегчить ее участь.
– Не передумала? – спросил он, положив руку на кинжал.
– И не передумаю, – ответила Риччи.
– Веришь, что судьба будет к тебе настолько благосклонно, что позволит тебе и на этот раз избежать смерти?
– Я не верю в судьбу.
«Только в свою удачу. В то, что она даст мне возможность придушить тебя».
– А в Бога ты веришь?
– Нет. А что, хочешь прислать мне священника для исповеди?
– Сегодня пришел один, и он спрашивал, есть ли желающие облегчить душу перед смертью.
– Пусть приходит, – хмыкнула Риччи. – У меня много свободного времени. Он из Инквизиции?
