Вы можете спросить – откуда тогда мне известно, что в ней было напечатано, и тем более, где удалось списать процитированный отрывок. Может быть, когда-нибудь я это и открою, а пока – секрет фирмы! Но как бы там ни было, а к моменту выхода Отпетовского «Начхая» кружок – как и предсказывала Мирра – погиб. Не то, чтобы он прекратил свое существование – нет, занятия шли – однако творческой единицы он из себя уже не представлял…
Анамалия отнеслась к появлению книги двояко – с одной стороны, она радовалась, что в столь короткий срок ее отпрыск сделал свое слово печатным, но с другой – ее огорчало, что этим словом он начал служить тем, кого она винила в гибели своего возлюбленного. Однако, прочитав несчетное число раз от корки до корки сыновий альбомчик, она сначала подсознательно почувствовала, а потом и поняла-рассудила, что ее мечты о мщении не столь уж и утопичны. Будучи женщиной далеко не глупой, она открыла, что сынок ее не намеренно, и сам того не ведая, вступил на стезю привития дурного вкуса и оболванивания рядовой читательской массы. О таком мщении Анамалия даже и не помышляла, – оно, при всей своей действенности в силу полного литературного невежества руководства «Свечмаша», для самого Отпетова обещало стать абсолютно безопасным – столь далекие разрушительные последствия его творческой деятельности ни понять, ни предвидеть они не смогут.
Придя к этой мысли, Анамалия немало порадовалась – о лучшем варианте осуществления своих далеко идущих планов она даже и мечтать не могла. Но если эта ее радость была как бы отвлеченной, радостью» вообще «, то ей сопутствовала и другая – конкретная и, если можно так выразиться, внутрисемейная радость: Анамалия вдруг обнаружила, что сын ее совсем не так прост, как она сама только что думала, и в этом ее утвердило одно из его стихотворений – «Медвежья услуга», – запрятавшееся среди остальных и выглядевшее на первый взгляд совершенно абстрактным рассуждением на тему: – «Не так страшен черт, как его малюют». В нем рассказывалось о том, как во время жестокой религиозной резни спасавшийся бегством настоятель правословного монастыря, сбившись с тропы, угодил в трясину, и совсем уж было она его засосала, но тут в последнюю минуту на помощь ему пришел случайно очутившийся на болоте мальчишка-иноверец (по клюкву ходил). Так вот, этот мальчишка, правда, с помощью своего четвероного друга – ручного медведя, не только вытащил настоятеля из трясины за цепочку, на которой тот носил наперсный крест, и притом не покусился на золотые атрибуты чужой веры, а и притащил из дома бальзам, которым смазал порезанные осокой ладони настоятеля, кормил и лечил его, простывшего до невозможности, пока тот окончательно не поправился и не утек восвояси, причем медведь прикрывал его отход. И все это пацан сделал, несмотря на то, что всего лишь за неделю до того правословные поставили к стенке его собственного иноверного папашу, за то лишь, что он состоял экзекутором при мечети и порой сек своих соплеменников розгами или арапничком, до чего, казалось бы, самим правословным не было уж совсем никакого дела.
Анамалия прямо-таки поразилась прозорливой предусмотрительности сына своего, допустившего почти исключавшуюся возможность открытия когда-нибудь его собственной родословной и заготовившего себе на этот случай своеобразное реабилитирующее алиби. Это стихотворение как бы служило аллегорией, наводившей читателя на христианскую формулу: – «Сын за отца не отвечает», и оспаривавшей тезис Ветхого завета об ответственности детей за грехи предков, вплоть до четвертого колена. Именно эта многоколенная ответственность и послужила в дальнейшем причиной органической неприязни Отпетова к представителям религий, исповедующих Ветхий завет, потому что видел он в них прямую угрозу своему благополучию, если не существованию, в случае непредвиденного всплытия истории с папенькиной топорной биографией. Отпетов боялся этого тем больше, чем большими были его успехи на поприще свечмашевской музы созвучия материального с духовным. Первые, пусть и небольшие блага, получаемые им за это служение, показались ему столь сладостными, что от одной только мысли лишиться их по какой-то ни было причине ему делалось до бешества тоскливо.
Наставления Анамалии, да и собственный, хоть пока и мизерный опыт, подсказывали ему, что именно сейчас он должен наработать себе «положение в обществе», которое, по словам его мамаши, – «Страшная сила!» Всякое препятствие на этом пути, действительное или воображаемое, повергало его в ужас, и он контролировал каждый свой шаг, норовил продумать наперед все, что может возникнуть, и, стремясь вовремя обезопасить себя, создавал как бы глубоко эшелонированную оборону.