В общем-то особого секрета в этом пристрастии нет – отец Геростратий, сделавший свою духовную карьеру на дешевых свечках и покровительстве ритуально-литературному искусству, со временем занял весьма высокий пост и немало способствовал продвижению по службе и общественно-искусственной (от «искусство», разумеется) стезе самого Отпетова, продолжавшего создавать ему, отцу Геростратию, благоприятный фон благодетеля литературы.
Такова была первая линия, проведенная юным Отпетовым через книгу – «У станка и за пюпитрой». Вторая же продолжила тему, разработку которой он начал стихотворением – «Медвежья услуга», уже упоминавшимся нами в связи с книгой-альбомом «Начхай!», и как бы утроила проблему: – в поэме «Свои чужаки», включенной им в новую книгу, условный классовый враг выступает уже не в одиночку, а скопом – на сей раз героями своего сочинения Отпетов сделал сразу троих, а театром их действий – уже не болото, а сам «Свечмаш»: – Кто-то проявил незаурядный нюх и выявил в трех братьях близнецах тоже «не тех детей» – их папаша мало того, что иноверец, так еще и мироед-эксплуататор мелких прихожан. Правда, он к тому времени уже угодил под ранний репрессанс, и сам пашет землю дальних монастырских угодий, но все-таки, но все-таки…
Внимательный исследователь этого произведения мог бы указать на то, что Отпетов тут шел, вроде бы отставая от времени, – ведь к тому моменту детоответственность за отчие грехи уже официально отменили, но такого исследователя в ту пору не нашлось, а сейчас почему-то ни у кого не возникает охоты вникать в раннее Отпетовское творчество, вот и остается незамеченным, что Отпетов тогда не только не отставал от времени, а напротив, шел с ним ноздря в ноздрю, ибо официальная отмена, не подкрепленная каждодневной практикой, остается отменой как бы символической.
Потому-то и поставлен был им – Отпетовым – вопрос со всей остротой: – Что, мол, будем делать со свечелепными братишечками, какой мерой прикажете их теперь мерять?
Ну и, само собой, разумеется, ответ был дан самый что ни на есть для них благоприятный: – валяй, ребята, живи! Причем, не сам Отлетов в поэме это возглашал, а как бы его старший наставник – Цеховой.
Тот тоже начал с постановки вопросов: – «Крестились? – Да! – Трудились? – Да! – Смирились? – Да! – Папаша пашет? – Да! – Так что нам за беда? – А от папаши открестились? – О, да! – Когда? – В старинные года! – А навсегда? – Конечно, да! – Тогда вина их – ерунда! А коли так – так нам и карты в руки!»… – И взяли братьев на поруки»…
В общем, мораль из этой поэмы выходила такая – кто навек от отца отрекся, навек и должен быть прощен. Подкреплялась эта мысль еще и подобающей случаю цитатой из Священного писания, напоминавшей о церковном милосердии и мирном врастании выкреста в новую веру.
Книга «У станка и за пюпитрой» имела большой успех не только в Банской Епархии, но и за ее пределами – в других правословных административно-духовных и производственно-церковных единицах. Отпетову в награду было дано разрешение оторваться от станка и целиком сосредоточиться на пюпитре, то есть, выйти на вольные хлеба и перейти на творческую работу при полном сохранении церковного жалованья и с правом прирабатывать гонорарной оплатой.
Возрадовался Отпетов, возликовала Анамалия, а Элизабет по такому случаю даже выставила дюжину шампанского. У нее и пировали, пригласив дополнительно Ашуга Гарного Кирьяна с его тайной симпатией – послушницей из храма Святой Весты, откомандированной своей обителью на временную работу в мирское ателье в качестве модистки – манекенщицы. И вот тут произошла непрогнозируемая осечка, резко затормозившая успешное поступательное движение Отпетова и поставившая под угрозу его карьеру на поприще литературы. А виноват в этом был он сам, точнее его ранняя слабость к женскому полу, или, если быть до конца точным – к модисткам. Почему именно к ним? Да просто потому, что этот шустрый и смелый авангард лучшей половины человечества как нельзя точнее соответствовал первому этапу Отпетовской жизни, или, как определит это в будущем Элизабет, – подходил к масштабу. У него уже было на примете несколько модисток, одна из которых даже располагала его к серьезным намерениям, и ее мамаша имела основания говорить соседкам:
– К моей дочке ходит поэт, я не знаю, это выгодно или нет…