Построение приведенной фразы, как вы, наверное, заметили, шибко отдает Отпетовским стилем стихосложения, из чего можно сделать вывод, что он уже довольно долго наведывался в их дом. И не исключено, что модисткина мамаша и получила бы со временем точный ответ на свой вопрос, но любовный маятник эвентуального зятя вдруг резко и определенно качнулся в сторону неожиданно появившейся соперницы ее дочери в лице модистки-манекенщицы, приведенной с собой Гарным Кирьяном. Чем она так потрясла Отпетова, мы сказать не беремся, только он, увидев ее, тут же закусил удила. Зная даже по своему небольшому опыту, что путь к прогрессу ведет через нахальство, он решился и в данном случае действовать с должным напором. Напоив Ашуга шампанским, сдобренным хорошей порцией снотворного, свалившего Гарного Кирьяна через полчаса в беспамятный сон, Отпетов приступил к модистке вплотную. Для размягчения ее души он пустил в ход стишки лирического и несколько фривольного содержания, но новоявленная Роксана тут же опознала в них сочинения самого Ашуга Гарного Кирьяна и не то чтобы облаяла Отпетова, но выразила ему свое «фэ», произнеся его как «фи!», и дала ему от ворот поворот. Очухавшийся Ашуг, узнав о домогательствах своего подредактурного, взбеленился и высказал ему многое из того, что он о нем думал. Подводя итог выяснению отношений, Гарный Кирьян сформулировал свои претензии следующим образом:
– Мы с тобой договаривались только о правке, и я не брал на себя обязательств отступать тебе своих пассий, да еще путем употребления моих же собственных стихов…
– Стоит ли из-за девки колья ломать? – возразил ему Отпетов почти добродушно, к чему его располагало ощущение своего нового положения, основанного на неожиданно свалившихся на него (не без помощи Ашуга) успехах.
– Не в девке дело, – ответствовал Гарный Кирьян, – договор дороже девок…
– Это на чей вкус, – уперся Отпетов. – Ежели на мой, так мне девки дороже! И ты тут не встревал бы поперек моего пути не с той ноги…
Нужно сказать, что, делая это свое первое серьезное предупреждение, Отпетов рассчитывал не только на явное отсутствие у Ашуга избытка храбрости, с чем ему уже приходилось сталкиваться, но и на такой, казавшийся ему бесспорным тезис, что Кирьян теперь у него в кармане. Отпетова впервые в жизни захлестнуло бурное половодье чувства власти, пусть и распространявшейся пока на одного человека, и он потерял чувство реальности, вообразив, что ежели ему пофартило потрогать бога за бороду, то он уже может висеть на ней сколько ему самому заблагорассудится. Ашуг же Гарный Кирьян его уверенности по этому поводу не разделил и неожиданно уперся, заняв боевую стойку. Отпетов, твердо решивший сломить его сопротивление, на следующий день принес Ашугу свое новое стихотворение, кончавшееся словами:
Ашуг редактировать это стихотворение категорически отказался по трем причинам:
– Во-первых, оно не самостоятельное, а содрано с чужого мирского и в миру широко известного; во-вторых, оно содержит оскорбительные для меня намеки; и, в-третьих, я считаю себя свободным от дальнейших переводов тебя на нормальный литературный язык в знак протеста против посягательств на мою модистку!
– А ты мне больше и не нужен! – заявил самонадеянно Отпетов, убежденный на сто процентов, что путь его к печатному слову после второй книги обеспечен на двести. Исходя именно из этого, он состряпал на следующий день телегу на Ашуга Гарного Кирьяна, привесив ему пару подходящих к моменту ярлыков. На этой телеге и укатали Ашуга в приходском суде, сняв его с кошта и заклеймив как мелкого уклониста в мирскую литоппозицию и крупного представителя любодейного оппортунизма. Ашуг тут же был изгнан за пределы Фарцовской епархии, и, как стало вскоре известно, поселился со своей манекенщицей в земле предков – певческого народа, среди которого теперь зазвучал и его голос. И хотя голос тот не был особенно громким в хоре многих талантливых поэтов его народа, все же это был его собственный самостоятельный голос, освобожденный от необходимости перепевать Отпетовские виршеплетения.
Вскоре Ашуг Гарный Кирьян даже приобрел некоторую известность, создав цикл стихов под общим названием – «Оробел», в котором оплакал свое загубленное время, потраченное на прикрашивание чужих глупостей. К счастью Отпетова, он впрямую там назван не был, и нежелательных последствий в этом смысле для него не возникло никаких. В смысле же его собственного литературного продвижения, счастье перестало ему улыбаться, ибо никто из кружковцев не был способен управляться с Отпетовскими сочинениями.