Впрочем, последнего это ни в какой мере не смутило, и он продолжал плодить свою продукцию с прежним рвением и в прежнем объеме, но в ней тут же исчезли все до единого образы, а взамен их там и сям между нагромождениями громких слов замелькали многочисленные местносиятельные образины. Да и с самими словами пошла сплошная свалка – когда слово у него не лезло в строку, он начинал его туда запихивать, и, конечно, ломал – так они и торчали у него на каждой строчке, эти поуродованные словеса. На них и сейчас при большом желании можно посмотреть: позже, когда Отпетов забрал большую власть, он издал все, что когда-либо наворотил.
Во времена же, последовавшие за изгнанием Гарного Кирьяна, у него, как уже было сказано, дело затормозилось, и стихов его вдруг никто не стал печатать – свечмашевское издательство получило указания переключиться целиком на прозаические духовно-технические публикации, а ни в соседних приходах, ни в миру никто Отпетова всерьез не принимал, и стихи его за таковые не считал. В результате единственной доступной для него трибуной осталось настенное дацзыбао «Аль-монах», но помещавшееся там слово считалось непечатным и гонорарами не вознаграждалось. Но даже и тут вскоре произошла накладка. Отпетов, решивший во что бы то ни стало выправить дело, кинулся по соседним хуторам – расширять свой кругозор за счет фольклора и путем записывания народных песен, именуемых также частушками. Вернувшись, он тут же вывесил в «Аль-монахе» свой свежий, добытый в экспедиции стих, в котором были и следующие слова:
Четверостишие это вызвало большой скандал, и хотя Отпетов клялся на кресте, что речь в нем идет о прощании всадника с лошадью, что наездник этот – молодой казачек из-за дальности дороги вынужден ехать поездом и потому с грустью просит свою кобылу простить ему невольную измену, благочестивое духовенство и даже послушники не поверили его доводам и сильно возмущались срамной фабулой стиха.
Лишь энергичное вмешательство самого отца Геростратия чуть-чуть пригасило накал страстей. Перепугавшийся Отпетов собрал семейный совет, на котором было решено немедленно сменить тематику сочинений и для безопасности перейти на лозунги, как на жанр, в котором можно быстро прославиться, не рискуя впасть в двусмысленность и крамолу. Для начала Отпетов разузнал, какие проблемы ставятся в данный момент во главу угла, и тут же откликнулся на недавний случай возгорания воска в одном из цехов парой противопожарных лозунгов:
Первый звучал так:
Пожарных ситуаций на заводе более не возникало, не иначе как по причине уяснения паствой этих проникновенных куплетов, а может, почему-то еще, и Отпетову пришлось включиться в новую кампанию – он живо отозвался на борьбу с явлением, вдруг захлестнувшим не только «Свечмаш», но и всю Банскую губернию, включая и Фарцовскую епархию: духовные лица в свободное от службы время почти поголовно стали облачаться в цивильную или, как ее еще иначе называли, партикулярную одежду. И тут же на воротах завода появился Отпетовский шедевр:
К сожалению, действенность этого клеймящего позором призыва оказалась ничтожной – партикуляр во внеслужебное время продолжал процветать, не помогало даже резание галстуков и распорка пиджаков и брюк, применяемые специально созданными дежурно-патрульными пятерками, составленными из отборных богобоязненных послушников, ловивших злокозненных формоотступников. Кампания борьбы с этим омерзительным явлением в конце-концов провалилась окончательно, и вскоре не только легкомысленные иноки, а и сам Отлетов сориентировавшийся по церковному начальству, не устоявшему против мирского соблазна, как ни в чем не бывало, шастал в плюгавой кепчонке и брюках клеш, в просторечии именуемых шкарами. Традиция эта закрепилась и перекочевала во все духовные заведения правословия, так что не удивительно, что через много лет мы видим почти всех служителей «Неугасимой лампады» одетыми в цивильное платье даже уже и в рабочее время…
Третьим заходом Отпетова в жанре лозунга был куплет, посвященный чисто рекламным целям – кое-где в церквях священнослужители, подстраиваясь под модерн мирской жизни, начали заменять свечное освещение электрическим, что требовалось немедленно пресечь. И родились новые бессмертные строки: