И тут снова разразился скандал, причем еще более громкий, чем по поводу «уезда в Азию», хотя, если разобраться, лозунг был и своевременным, и безупречным по форме, и глубоко проникновенным по содержанию. Но нашелся какой-то умник, придравшийся к слову «лекарство» и пришедший к выводу, что Отпетов имел в виду сделать намек на свечи несколько иной природы и назначения, что привело к прямой аналогии (так и было сказано: – Анал – логии) между Божьим царством и естественным подсвечником для применения вышезаподозренных лекарственных препаратов.
Отпетов снова клялся и божился, но стишки эти даром ему не прошли, тем более, что защитить его на сей раз было некому – отца Геростратия в тот момент как нарочно перевели с повышением в Метрополию, и ему уже стало не до свечмашевских мелочей.
Акции Отпетова пали так низко, как никогда. Новый настоятель чуть даже не запретил выпуск настенного дацзыбао – «Аль-монах», существование которого продлилось только благодаря коллективной челобитной всего состава кружка «Псалмопения и риторики», смягчившей гнев нового начальства. Однако, никаким печатным органом Отпетов теперь не располагал, а непечатный, каким являлся «Аль-монах», ни громкой славы, ни даже мелкого гонорара, как уже было сказано, принести не мог.
– Надо менять масштаб! – Заявила на очередном семейном совете Анамалия, и устроила сынка в Фарцовский духовно-учительский семинариум, где ректором-настоятелем был один ее знакомый клиент.
– Лишний диплом тебе не помешает, – сказала она, провожая Отпетова на первое занятие, – а главное – у них тоже есть литературная жизнь в виде кружка, называющегося «Объединением изящно-пишущей братии», которое, как я надеюсь, даст тебе второй стихотворческий импульс и поспособствует дальнейшему росту твоей писательской карьеры…
Больших умственно-физических усилий Учительский семинариум от Отпетова не потребовал. Даже постоянное хождение на занятия было для него не очень обязательным, потому что зачислен он был на заочно-вечернее отделение со всеми вытекающими отсюда последствиями. К тому же, он прямо в первый день познакомился там с необыкновенно разворотливым семинаристом Лео Фиксманом, тоже заочником, занимавшимся в основной профессии производством дефицитных видов бытовой мебели и открывшим на этой базе свой собственный метод получения высшего образования: – «Я вам – мебель, вы мне – зачеты». В семинариум Лео Фиксман являлся только тогда, когда нужно было принять в зачетку очередной балл. Метод его оказался безошибочным и только единожды дал сбой – какой-то строптивый педагог, которому он подсунул спальный гарнитур не того цвета, влепил ему единственную за все время обучения тройку, которая, хотя и являлась проходной отметкой, до глубины души оскорбила самолюбие оборотистого краснодеревщика, числящегося в круглых отличниках. Отпетов не замедлил двинуться по пути, проложенному неутомимым Лео, но поскольку сам продукции никакой не производил и бытовыми удобствами никого обеспечить не мог, заботу об его оценках взяли на себя Анамалия и Элизабет, никогда ниже четверки не получавшие. Бессильными они оказались только перед лицом руководителя семинарского литобъединения маэстро Лучано Диннини, для которого вообще не существовало никаких женщин кроме Сафо, Биатриче, Лауры, Джульетты и некоторых других, озаренных светом поэзии имен. Надавить на маэстро было некому – он не состоял в штатной профессуре, а вел свое объединение, как теперь принято говорить, на общественных началах, и поскольку в городе, да и во всей губернии равного ему стихознатца не имелось, то слово его при отборе жаждущих приобщиться к изяществу слова было не только решающим, но и попросту единственным.
Когда ему представили на рассмотрение заявление Отпетова, подкрепленное двумя книгами и пухлой стопой не вошедших сочинений, он моментально разобрался в существе дела и тут же вынес свой приговор:
– Сие не имеет никакого отношения ни к изящному слову, ни к слову, как таковому. У этого юноши абсолютная биологическая несовместимость с литературой вообще и с поэзией в частности! При любом их соприкосновении неизбежно немедленное отторжение – либо его, либо литературы. Посоветуйте ему вообще не писать, а уж стихов – подавно: ему это категорически противопоказано. Вопрос считать закрытым и больше к нему не возвращаться!
Отпетовская тройка была взбешена, но повлиять на решение Лучано Диннини ей не удалось. А вот кто безмерно тому порадовался, так это Мирра Мирская, к тому времени учившаяся в Духовно-учительском семинариуме на очном отделении и состоявшая слушательницей литобъединения.